Kaks panka (0)

Алевтина Орлова 
 
 
 
 
 
 
ДВА БЕРЕГА 
 
 
 
У ОДНОЙ РЕКИ 
 
 
 
 
 
Алевтина Орлова 
 
 
 
 
 
 
ДВА БЕРЕГА 
У ОДНОЙ РЕКИ 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Силламяэ 
1999 
       2 
 
Вступление 
 
В книге, что у вас в руках, собраны рассказы о людях, с 
которыми  мне  приходилось  встречаться,  беседовать,  и  в 
судьбе  которых,  на  мой  взгляд,  отразилась  судьба  целого 
поколения. 
В  книгу  вошли  избранные  зарисовки  и  очерки  из 
последних  десяти  лет.  Все  они  звучали  по  городскому 
радио,  большинство  из  них  были  опубликованы  на 
страницах  столичных,  районных  газет.  Первый  материал 
появился в газете «Молодежь Эстонии» тридцать пять лет 
тому  назад  (7  декабря  1963  года).  Своими  «крестными 
родителями»  в  литературных  занятиях  считаю  М.Рогин-
ского  и  С.  Ставицкую  –  журналистов  газеты,  тогда  еще 
«Советской Эстонии». Хочется верить, что не подвела их. 
Благодарю  тех,  кто  готов  перевернуть  страницу  книги: 
нас что-то объединяет, это прекрасно. 
Благодарю и тех, кто не хочет этого делать: мы разные 
люди, и это тоже интересно. 
Каждый делает выбор сам. 
Благодарю Игоря Лукьянова  – городского художника – 
за участие в оформлении книги. 
 
С уважением 
Автор 
Силламяэ, 1998  
 
 
 
 
 
 
 
 
       3 
 
 
 
ПИРОЖОК 
 
Солнечно.  Тепло.  Душистое  многоцветье  соснового 
бора. У ног неподвижная гладь залива. Тишина и гармония 
вокруг. Почему же на душе так неспокойно?.. 
Бывает, что не помнишь события прошедших дней, а то, 
что  было  давно,  память  хранит  до  сих  пор.  Так  живет  в 
моей памяти такой же солнечный июльский день из моего 
далекого  босоногого  детства.  И  мальчишка.  В  фуражке, 
что  держалась  на  больших  оттопыренных  его  ушах.  В 
темной не по размеру гимнастерке под ремнем. В коротких 
брюках  под  цвет  гимнастерки.  Черные  великоватые 
ботинки  были  привязаны  шнурками  к  ногам.  На  темной 
одежде выделялись две светлые буквы: Р и У. 
Мальчишка стоял у буфетной стойки. За ней никого не 
было.  На  тарелке  лежали  пирожки.  Мальчишка  протянул 
руку,  не  спеша  взял  один  и  положил  в  карман.  Второй 
       4 
 
пирожок  исчез  в  другом  кармане.  Появилась  буфетчица, 
взяла деньги у мальчишки и протянула ему еще один. 
Как  мне  было  знать  тогда,  что  пройдут  годы,  и  я  буду 
жить  в  городе,  построенном  вот  такими  же  парнями  и 
девчатами с форменной эмблемой «РУ»!.. 
С разных сторон государства российского – с матушки-
Волги, с Оки, из ремесленных  училищ Горького и Волхо-
ва,  Тамбова  и  Иванова,  Рыбинска  и  Ярославля,  Ефремо-
ва… - молодых специалистов (лаборантов, столяров, элек-
триков, слесарей, строителей, шоферов…) везли в вагонах 
в  неизвестном  направлении  к  месту  назначения.  А  было 
тем специалистам от роду 15-16 лет. За плечами каждого – 
голодное  детство,  у  многих  –  детский  дом.  Дети  военных 
лет.  Ничего  хорошего  не  видевшие,  постоянно  недоедав-
шие,  щупленькие,  все  богатство-имущество  которых 
помещалось в небольшом фанерном чемодане. 
Для  одних  таким  местом,  что  предстояло  обжить, 
восстановить завод, построить город рядом с ним, оказался 
сегодняшний  город  Силламяэ.  Самые  первые  жили  в 
солдатских  землянках,  оставшихся  после  войны  и 
приспособленных  под  жилье.  Потом  рядом  с  морем 
построили  двухэтажные  деревянные  дома,  в  двух-
комнатных  квартирах  которых  жили  по  семь  человек. 
После  работы  и  в  выходные  дни  молодые  новоселы 
занимались 
благоустройством 
города: 
убирали 
строительный  мусор,  сажали  деревья,  рыли  траншеи  для 
газопровода  в  городе…  А  еще  слушали  соловья,  влюб-
лялись, свадьбы справляли, детей растили. 
С  тех  пор  прошло  полвека.  На  пустынном  берегу 
Финского  залива  вырос  город.  Стали  бабушками  и 
дедушками  некогда    безусые  юнцы,  девчата,  которые 
умели  работать,  упорно  учились  в  школе  рабочей 
молодежи,  техникуме,  институте,  а  пришло  время  – 
возглавили производство. 
       5 
 
Сейчас  трудно  представить,  сколько  вынесли  на  своих 
хрупких плечах эти подростки. Видно, велики были в них 
желание, сила и любовь, если смогли они построить такой 
город.  Город-мечту,  город-сад,  в  наследство  своим  детям, 
внукам, правнукам… 
Теперь они – пенсионеры, почетные старожилы города. 
По-прежнему  трудолюбивые,  щедрые  на  доброе  слово  и 
дело. Они не плачут в жилетку. Они еще держатся. Не все. 
Не  всегда.  Не  во  всем.  Их  можно  понять.  Да  и  как  не 
понять,  если  государственная  граница  прошла  и  через 
сердце  целого  поколения  людей,  которых  когда-то 
привезли  сюда,  даже  не  спросив  об  их  желании,  и 
разъединила родителей и детей, бабушек и внуков и даже 
супругов;  если  «гвардейцы»  не  могут  побаловать  внучат 
чем-то вкусненьким без ущерба для себя; если вынуждены 
«почетные»  строители  города  стоять  в  бесконечных 
очередях,  отдавая  часть  и  без  того  скудной  пенсии-
прожиточного  минимума…  И,  когда  встречаю  их  на 
улицах нашего города, мне хочется их  обнять и каждому 
дать  пирожок,  потому  что  в  памяти  встает  голодный 
мальчишка из послевоенного моего детства… 
Светило солнце. Цвела земля. Голубело море. Все было 
так  безмятежно  в  природе.  Чего  нельзя  было  сказать  о 
моей душе. 
Кто виноват? Что делать?.. 
 
1996  
 
       6 
 
 
 
 
И ВДОХНОВЕНИЕ, И ЖИЗНЬ, И СЛЕЗЫ, 
И ЛЮБОВЬ 
 
Как  упоителен,  как  роскошен  летний  день,  когда  дома 
окутывает пышная зелень деревьев! Свисают в воду речки 
Сытке  ветви  серебристой  ивы.  Шелестят  листвой  клены, 
липы,  тополя,  ясень.  Тянутся  ввысь  голубые  ели,  пихты, 
кедры.  Расцвели  каштаны.  Буйно  цветет  сирень,  жасмин, 
татарская  жимолость,  морщинолистная  роза,  желтая  ака-
ция, спирея, барбарис, боярышник. Блестят, как лакирован-
ные,  листочки  кизильника,  краснеют  побеги  дерна 
сибирского. Поднялась, окрепла березовая роща… 
Все это разнообразие природы определяет лицо нашего 
города. Не один десяток лет создавал его человек, которого 
хорошо  знают  старожилы,  потому  что  творили  вместе  с 
ним. 
Недалеко  от  Тихвина,  старинного  провинциального 
купеческого  города,  затерялся  железнодорожный  полу-
станок Зеленец. Лиственно-хвойный лес с изобилием ягод 
       7 
 
и грибов, поля с душистыми травами и цветами, песчаная 
насыпь с ароматной земляникой, жаркое сенокосное лето. 
Это  родина  Маргариты  Сергеевны.  Красота  родных  мест 
запомнилась  ей  на  всю  жизнь.  Жива  в  душе  и  память  о 
крестной  –  монашке  знаменитого  Тихвинского  женского 
монастыря,  которая  приглашала  ее  в  гости.  Золото 
куполов,  толстые  белокаменные  своды  монастыря  и 
красивейший  цветник  вокруг  него  приводили  девочку  в 
трепет. 
А  дома  ее  ждала  младшая  сестренка  и  мама,  которой 
надо  было  помогать  по  хозяйству:  кур  кормить,  корову 
доить, овец пасти. Хватало работы и на огороде. Вот так в 
труде, в общении с природой проходило ее детство. 
В середине 30-х годов семья переехала в город Волхов. 
Здесь 
Маргарита 
Сергеевна 
пошла 
в 
школу. 
Пятиклассницей  встретила  она  войну.  Линия  фронта 
проходила  в  восьми  километрах  от  города,  а  через  него 
пролегала  знаменитая  «дорога  жизни».  Бомбежки, 
артобстрелы, голод, холод – все это известно ей не из книг. 
Жили  в  окопах,  скрывались  в  убежищах,  потому  что 
регулярно с одиннадцати часов ночи до пяти-шести часов 
утра  неприятель  бомбил  город.  Военное  лихолетье 
оставило след на всю жизнь… 
16-летним  подростком  Маргарита  Сергеевна  пошла  в 
шестой  класс,  когда  снова  начались  занятия  в  школе. 
Училась хорошо, в старших классах увлекалась биологией, 
химией,  занималась  в  ботаническом  кружке,  на 
пришкольном  участке  выращивала  овощи,  цветы. 
Особенно привлекали ее цветы. Это увлечение определило 
дальнейшую  судьбу  выпускницы  средней  школы. 
Маргарита  Сергеевна  поступает  в  сельскохозяйственный 
институт.  
Интерес    к  цветам  не  ослабевает.  В  институте  активно 
занимается  в  научном  кружке  по  цветоводству.  Практику 
       8 
 
проходит  на  контрольно-семенной  станции  декоративных 
растений  в  городе  Пушкине,  природа  которого,  розарий 
очаровали  будущего  цветовода.  Три  лета  практики  там 
дали  интересный  материал  для  диплома,  тему  которого 
подсказала  жизнь:  «Болезни  и  вредители  роз».  Защитила 
на  «отлично».  Любовь  к  «царице  цветов»  осталась 
навсегда. 
После  окончания  вуза  Маргарита  Сергеевна  получила 
направление  в  наши  места.  Молодой  специалист  начал 
работу с озеленения территории завода: разбивали скверы, 
делали  клумбы,  сажали  цветы,  сооружали  фонтанчики,  в 
каждом  цехе  разводили  цветы.  Были  молоды,  энергичны, 
старательны.  С  прибытием  молодого  вдумчивого 
специалиста дело шло быстро… 
Через  год  возглавила  Маргарита  Сергеевна  работу  по 
озеленению уже всего города. Как много надо знать, чтобы 
создать  «зримую  музыку»,  по  выражению  итальянского 
художника-декоратора 
Гонзаго, 
окружающего 
нас 
пейзажа. 
Каждый 
цветок, 
куст, 
дерево 
требует 
определенной  земли,  освещения,  участка  ландшафта; 
необходимо  учесть  направление  ветра  в  данном  месте, 
расстояние  между  посадками,  сочетание  цвета  и  цветов, 
размеры зеленых растений; немаловажное значение имеют 
стороны  света,  время  года,  соседство,  декоративность 
листвы в течение года. Цветочно-зеленые насаждения надо 
увязать  со  строениями,  дорожками.  Все  должно 
гармонировать.  Только  зная  все  это,  можно  создать 
архитектурный  облик  города.  Именно    такую  задачу  – 
создать  зеленый  «портрет»  нашего  города  –  поставила 
перед  собой  молодой  специалист,  и  более  тридцати  лет 
знания, силы, любовь отдавала для ее выполнения. 
Как  это  удалось,  -  говорит  Маргарита  Сергеевна,  - 
судить потомкам… 
       9 
 
Как  художник рисует красками, так она «расписывала» 
землю  с  помощью  растений.  Проектов  озеленения  города 
не  было.  Приходилось  делать  самой.  Шла  на  место  –  во 
двор  дома,  на  улицу,  в  будущий  сквер,  парк  –  и  думала, 
решала,  что  посадить,  где  клумбы  разбить.  До  сих  пор 
видит  Маргарита  Сергеевна  старую  часть  города  как  на 
ладони, может сказать, где что растет. 
Вспоминает,  как  плохо  приживались  посаженные  на 
плотине  метровые  серебристые  ивы.  Сколько  было 
беспокойства,  волнений!  Как  их  выхаживали!  А  теперь 
такие  сорокалетние  красавицы  любуются  собой  в  водах 
Сытке с двух сторон плотины. 
Немало  пришлось  подумать  Маргарите  Сергеевне  над 
озеленением  площади  у  Дома  культуры.  Ей  хотелось 
подобрать  деревья  и  кустарник  так,  чтобы  они  цвели  с 
ранней  весны  до  поздней  осени…  А  озеленение  детских 
садов,  школьных  участков,  посадки  в  сангородке, 
профилактории, вдоль прогулочной дороги в бор… Вместе 
со  старожилами  (теперь  уже)  после  трудового  дня 
озеленяли  дворы,  заложили  фруктовый  сад,  посадили 
березовую  рощу.  Мало  кто  знает,  что  это  Маргарита 
Сергеевна  убедила  бывшее  руководство  города  посадить 
именно белоствольные березки как символ памяти русских 
солдат, что погибли под Синими горами. 
Это  благодаря  ей  многие  годы  выращивали  в  теплице 
цветы  на  продажу.  В  любое  время  года  горожане  могли 
купить  там  к  памятной  дате  розы,  хризантемы,  герберы, 
гвоздики… 
К  красоте  привыкаешь,  порой  ее  не  замечаешь  даже, 
настолько  она  стала  неотъемлемой  частью  нашей  жизни. 
Но радостью наполняется душа наша, когда слышим о ней 
–  о  красоте  города  –  от  гостей  его,  которые  заново 
помогают  разглядеть  и  осознать  красоту,  в  которой  мы 
       10 
 
живем.  И  еще  благодарностью  к  тем,  кто  творил  ее  и 
оставил в наследство потомкам. 
Есть еще одна, кроме цветов, привязанность с юности у 
Маргариты Сергеевны. Это гитара, песня. Она поет в хоре 
любителей  песни,  дома,  своим  друзьям,  на  встречах  в 
городском клубе пенсионеров «Оптимист». 
Более  сорока  лет  делит  с  Маргаритой  Сергеевной  все 
радости-беды  верный  помощник,  надежный  друг,  муж 
Николай  Александрович,  который  когда-то  помог 
молодому  симпатичному  агроному  в  озеленении  своего 
цеха.  Любовь  к  цветам  помогла  им  найти  и  взаимную 
любовь… 
Пройдитесь  по  старой  части  города,  по  ее  улицам, 
скверам,  дворам,  парку,  остановитесь,  оглянитесь  на 
могучие  деревья,  на  цветущий  кустарник,  и  в  шелесте 
листьев,  в  легком  шорохе  ветвей,  в  аромате  жасмина, 
парковых  роз  вы  почувствуете  тепло  человека, 
сотворившего  на  земле  красоту,  которая  радует  и  создает 
хорошее настроение круглый год. 
Для  Маргариты  Сергеевны  Балдиной  это  было  «…  и 
вдохновение, и жизнь, и слезы, и любовь». 
1994  
 
       11 
 
 
 
СТАРЫЙ  АЛЬБОМ 
 
Сырая  осень  оголенной  веткой  березы  стучит  в  окно. 
Быстро  темнеет.  В  старом  доме  прохладно.  Не  согревает 
даже пуховый платок. Я разжигаю камин, подвигаю к нему 
кресло  и  сажусь.  Кресло  такое  же  старое,  как  и  все,  что 
окружает  меня.  Я  люблю  сидеть  в  нем  перед  камином  и 
смотреть  на  огонь.  За  долгие  годы  общения  мы  так 
притерлись  друг  к  другу,  что  стали,  кажется, 
продолжением один другого. Кресло знает все неровности 
человеческого  тела  и,  как  любезный  кавалер,  уступает 
место там, где надо. Мне уютно в нем, покойно. 
Иногда  в  такие  вечера,  как  сегодня,  я  беру  в  руки 
старый  альбом.  Некогда  он  блистал  темно-бордовой 
краской  бархата  на  обложке,  тисненым  золотом  букв  и 
металлической пряжкой. Прошедшие десятилетия убавили 
в  нем  яркости,  потускнела  позолота,  он  потерся 
       12 
 
значительно  на  сгибах,  листы  уже  отдают  желтизной,  но 
его  ценность  возрастает  для  меня  с  каждым  уходящим 
годом.  Осторожно,  словно  входя  в  дом,  где  лучше 
соблюдать тишину, я открываю альбом. 
На первых страницах несколько фотографий папы. Вот 
он в молодости. Высокий, стройный, в военной форме. Это 
– на Доску почета, это – на удостоверение депутата, а вот 
он в Ялте, куда единственный раз ездил в санаторий. 
Родился  он  в  большой  крестьянской  семье,  рано  начал 
самостоятельную жизнь. Ему почти не пришлось учиться. 
Он  говорил,  шутя,  что  образование  у  него  два  класса  и 
коридор.  Поэтому  он  так  хотел,  чтобы  я  училась.  Как 
радовался он, когда мог помочь мне в начальных классах! 
А потом радовался, что я сама одолеваю мудреные науки. 
«Учись,  дочка»,-  говорил  он  мне  не  раз.  Я  старалась,  он 
гордился мной. 
Никогда не видела я его праздно сидящим. И при этом, 
чем бы он ни занимался  – работал ли, смотрел ли хоккей, 
ходил  ли  в  лес  за  грибами,  читал  ли  –  он  отдавался  весь 
делу.  Он  не  мог  делать  одно  лучше,  другое  хуже  или 
вполсилы. «Ценность человека – в его отношении к делу», 
- услышала я однажды от него. 
Сейчас  с  расстояния  прожитых  лет  могу  сказать:  все 
лучшее во мне от папы. Он умер внезапно. Молодым еще. 
Сердце.  Которое  он  отдал  мне.  И  все  эти  годы  я  живу  за 
двоих… 
Огонь в камине, набрав силу, весело исполнял незатей-
ливый  танец.  Я  разогрелась,  расслабилась.  Стук  ветки  по 
стеклу  не  настораживал  больше,  в  нем  я  слышала  тоже 
определенный ритм. 
Перевернув  несколько  страниц  в  альбоме,  я  задержала 
взгляд  на  одной  фотографии.  Она  возвращает  меня  в 
школьные годы. 
       13 
 
Скажите, вы умеете радоваться пробуждающемуся утру, 
росинке  на  траве,  труженику-муравью,  журчанию  ручья, 
порыву  ветра,  воде,  что  омывает  ваше  лицо,  дождику, 
улыбке, куску хлеба и тысяче других мелочей, с которыми 
мы сталкиваемся ежедневно? Меня научил этому учитель-
словесник.  Он,  как  скульптор,  лепил  нас,  как  садовник, 
возделывал  наши  души,  учил  видеть,  чувствовать.  Какая 
бы  тема  ни  была  на  уроке,  речь  всегда  шла  об  одном:  о 
человеке,  о  человеческом  общении,  о  чести,  ценностях, 
настоящих и мнимых, о любви, которая правит миром. 
Через  двадцать  пять  лет  после  окончания  школы  мы 
встретились,  помню,  с  учителем  нашим.  Каждый 
рассказывал  о  себе.  Учитель  слушал  внимательно  нас,  а 
потом  сказал:  «А  вы  ничего  получились».  И,  хотя  все 
рассмеялись,  мы  были  взволнованы  его  похвалой. 
Взрослые  люди  вновь  почувствовали  себя  на  мгновение 
детьми. 
Он  мог  бы  еще  жить,  но  сказались  фронтовые  годы. 
Последний  раз  я  видела  учителя  в  больнице.  Острая  боль 
терзала  его  немощное  тело.  Потух  некогда  живой  блеск  в 
глазах.  Еле  сдерживая  слезы,  я  все  говорила,  говорила. 
Мне  хотелось  сказать  ему  многое,  но  я  боялась,  что  не 
сумею  сказать  главного.  От  этого  получалось  сумбурно, 
непоследовательно.  Но  он,  как  всегда,  понял  и  мое 
состояние, и то, что я хотела сказать. Понял и простил… 
По  стеклу  забарабанил  вдруг  дождь.  Огонь  в  камине, 
словно  чего-то  испугавшись,  метнулся  в  сторону.  По 
щекам моим текут обильные слезы. Вместе с ними уходит 
из души тяжесть. 
На этих фотографиях наш класс: 5-й, 6-й, 8-й… Какими 
мы  были  чистыми,  самоуверенными,  безжалостными.  В 
школе симпатии и антипатии проявляются четко. Дети не 
могут  лукавить,  притворяться,  как  взрослые.  Они  либо 
любят,  либо  нет.  Меня  не  любили.  Я  была  самая 
       14 
 
маленькая,  слабая,  постоять  за  себя  не  умела.  С  такой 
легко  можно  справиться.  Поэтому  все  меня  обижали. 
Поступая так, они, видно, хотели утвердиться в этом мире. 
Все. Кроме Гриши. Он вообще никого не обижал. Не мог 
он ударить, обидеть человека, потому что сам знал, что это 
такое.  Высокий,  худой,  он  был  молчаливым,  замкнутым, 
редко смеялся. Сказывалась домашняя обстановка. Он рос 
без  матери.  Ему  не  хватало  ее  ласки,  любви,  внимания, 
заботы. Он не всегда вкусно ел, часто был полуголодный. 
Но никто не слышал от него жалоб. 
Скромным, трудолюбивым, не умеющим что-то достать, 
требовать,  просить  для  себя  –  таким  остался  Гриша  до 
конца своих дней. Он не нажил капитала. В двух смежных 
комнатах  вырастил  сына,  нянчил  внуков.  Он  успел 
переехать в новую квартиру. А вот до своего полувекового 
юбилея не дожил. Зато был на моем. Шутил, пел, танцевал, 
Это был первый одноклассник, который пригласил меня на 
вальс.  Как  бережно  и  заботливо  вел  меня  Гриша!  Как 
щедро  дарил  тепло  своей  улыбки!  Разве  можно  было 
подумать, глядя на него, что через два дня ему предстояла 
операция  на  ногах.  Таким  я  его  и  запомнила,  и  всегда, 
когда  меня  обижали,  я  говорила  себе,  есть  же  хорошие 
люди. При этом я имела в виду Гришу. 
Почему  хорошие  люди  живут  так  мало?  Наверно, 
потому, что близко к сердцу принимают чужую боль… 
Плотная темнота осеннего вечера подступила к окну. От 
камина идет приятное тепло. Тиканье часов да вой ветра за 
окном нарушают тишину в доме. 
Вот  и  последние  страницы  альбома.  Глядя  на  эту 
фотографию, я непроизвольно начинаю улыбаться, как это 
было всегда при встрече с Анатолием Николаевичем. 
Неизменно  гладко  выбритый,  «отутюженный»,  он 
производил  такое  впечатление,  что  всем  этим  занимался 
несколько  минут  назад.  Для  меня  он  был  эталоном 
       15 
 
мужской  аккуратности,  обаяния,  вежливости,  граничащей 
с галантностью. 
При  встрече  он  приветливо  улыбался.  И  я  ответно 
улыбалась, настраивалась на него, слыша, как он говорит: 
«Добрый вечер». Реже: «Добрый день». 
И обязательно по имени,  ласково, как когда-то называл 
меня папа. Потом следовали слова: «Вы сегодня прекрасно 
выглядите!».  
Эта  фраза  до  сих  пор  производит  на  меня  какое-то 
магическое  действие.  Бывает,  устанешь,  расстроишься, 
чем-то  огорчена,  но  стоит  подойти  к  зеркалу,  посмотреть 
на  себя  и  сказать:  «Вы  сегодня  прекрасно  выглядите».  Да 
не один раз, с разными интонациями, и совершается чудо. 
Разглаживается лоб, зажигаются глаза, рот ползет к ушам, 
я, кажется, даже вырастаю. 
Книги  были  его  страстью.  Он  читал  много,  и 
прочитанное  не  носил,  не  держал  где-то  в  себе,  а  охотно 
делился  им  со  всеми.  Он  испытывал  в  этом  просто 
потребность. Ее воспитал он и во мне, в значительной мере 
повлиял на мой читательский вкус. 
Анатолий  Николаевич  был  человеком  глубоким, 
щедрым  и  счастливым.  Он  не  думал  о  себе.  Все  тепло 
души своей он отдал любимой женщине, приемному сыну, 
мне, тем, кто был рядом с ним, кто его окружал дома и на 
работе. 
Дрова  в  камине  догорали,  я  пошевелила  головешки. 
Вверх  взметнулся  столб  искр.  Жизнь  человека  похожа  на 
искру.  Одну  можно  и  не  заметить.  Но  вместе,  несколько, 
праздничным  фейерверком  осветят  они  твою  жизнь, 
согреют  тебя  и  исчезнут.  И  только  благодарная  память 
возвращает  их  из  небытия,  да  с  каждым  уходящим  годом 
растет  сожаление,  что  при  жизни  не  признался  им  в 
любви… 
1990 
       16 
 
 
 
ЧТИ  ОТЦА  СВОЕГО 
 
Многие  ли  из  нас  знают  свою  родословную?  С  чего 
начинались мы? Где наши корни? 
Корнями  своими  Варенька  Тулякова  уходила  в  глубь 
древнего  Урала,  где  на  протяжении  нескольких  веков  ее 
предки  в  рабочей  слободе  ковали  нехитрые  крестьянские 
орудия труда – серпы и косы. Горы были и ее колыбелью. 
Вековая  тайга  пела  и  ей  раздольные,  полные  мощи  и 
величия русские песни. 
Повезло ей в жизни, считает она. Родилась и выросла в 
трудолюбивой  семье.  Больше  всего  ценили  там  труд, 
мастерство,  рабочие  руки.  Отец  сорок  лет  проработал  на 
заводе,  прошел  путь  от  подмастерья  до  начальника  цеха. 
Мать вела хозяйство.  
Дом был невелик, с садом, огородом, на подворье были 
корова,  куры,  овцы.    Так  что  дел  по  дому  хватало,  и  с 
малолетства  дети  приучались  к  труду.  У  каждого  были 
свои обязанности:  кололи дрова, воду носили, копали, са-
жали,  убирали,  косили…  Семья  была  большая  –  шесть 
       17 
 
человек,    дружная,  трудолюбивая,  в  ней  не  было  места 
лени, праздности. 
Авторитетом,  примером  в  доме  для  всех  был  отец.  Его 
уважали  за  умелые  руки,  отзывчивость,  за  доброту.  Днем 
на  заводе,  вечером  в  огороде,  поле.  Находил  он  время  и 
для детей, которые любили слушать его веселые рассказы. 
Они  во  всем  тянулись  за  отцом,  каждый  старался 
заслужить его похвалу. 
С  малых  лет  в  семье  знали,  что  можно,  а  чего  нельзя, 
что  хорошо,  а  что  плохо.  Строгость  и  требовательность 
уживались в доме с чуткостью, уважением к каждому. 
Везло  Вареньке  и  на  хороших  людей,  всегда  помо-
гавших  ей  словом  и  делом.  Сначала  дома,  в  родном 
поселке,  и  позже,  когда  поехала  поступать  в  вуз.  В 
восемнадцать лет она впервые увидела железную дорогу и 
город.  Это  был  Свердловск,  где  она  поступила  в 
пединститут на физико-математический факультет. 
Училась  Варя  отлично,  на  повышенную  стипендию, 
старалась.  В  семье  она  была  старшей,  ждать  помощи  не 
приходилось.  Надеялась  только  на  себя.  Помогла  ей 
трудовая  закалка,  полученная  дома.  Как  она  была 
признательна родителям за это! 
Конец сороковых – начало пятидесятых. Трудные были 
годы. Но молодость заменяла то, чего порой не хватало в 
жизни. Студенческие годы особенные. Не волновались, как 
одеты.  Главное  -  туристические  походы  с  песнями  у 
костра,  соревнования  по  волейболу,  прогулки  на  лодках, 
велосипеде.  Лыжи,  коньки…  И  первая  любовь.  Она 
пришла  неожиданно.  Хотя  с  Антоном  Варя  вместе  росла, 
жила на одной улице, сидела за одной партой. Вместе и в 
институт  поступали,  только  в  разные.  Стоило  Варе 
подумать,  посмотреть,  протянуть  руку  –  и  Антон, 
немногословный Антон, всегда оказывался на месте, рядом 
с  ней.  Их  просто  невозможно  было  представить  друг  без 
       18 
 
друга. Высокий, статный, скромный, застенчивый Антон и 
Варя,  маленькая,  веселая,  с  тяжелой  косой  до  пояса.  Она 
привыкла  к  нему,  с  детства  он  был  для  нее  другом, 
помощником,  заступником,  одним  словом,  «своим  пар-
нем». И вдруг: 
- Я тебя люблю… 
Варя хотела сказать, что и она его тоже, но, посмотрев 
на  него,  впервые,  бойкая  на  язычок,  Варя  ничего  не 
сказала.  Так  после  третьего  курса,  в  двадцать  лет,  Варя 
стала невестой, женой, матерью. 
А спустя годы молодой специалист Варвара Семеновна 
с  трехлетней  дочкой  Настенькой  приехала  в  наш  город, 
куда  получил  направление  на  завод    ее  муж  –  Антон 
Степанович. Она с головой «окунулась» в работу. Для нее 
школа 
стала 
домом. 
Искренняя, 
добросовестная, 
трудолюбивая  Варвара  Семеновна  работала  «взахлеб», 
часто в  ущерб дому, куда она несла то, что оставалось от 
работы. Точнее сказать, дома у нее продолжалась школа. А 
ведь  уже  подрастал  сын  Саша  и  ее  ждал  красавец-муж. 
Только в выходные дни вся семья выбиралась на природу, 
как  бывало  в  студенческие  годы.  С  рюкзаками,  пешком 
или на велосипедах, зимой на лыжах. Душой походов был 
Антон  Степанович.  Он  рассказывал  детям  о  лесе,  его 
обитателях, о цветах, о деревьях. Сам мастер на все руки, 
Антон  Степанович  и  ребят  учил  всему,  что  знал,  умел. 
Вечерами после таких вылазок в лес устраивали чаепитие у 
самовара, с вареньем, с бесконечными разговорами о том, 
что увидели, узнали, что поразило. Вот в такие мгновенья 
Варвара  Семеновна  была  просто  матерью,  женой.  Но 
начинались  будни,  и  снова  работа  была  у  нее  на  первом 
месте.  Семья  казалась  ей  прочной,  жизнь  налаженной, 
устойчивой.  Она  не  представляла,  что  может  быть  иначе, 
да  и  вряд  ли  задумывалась  над  этим.  Гром  грянул 
внезапно. 
       19 
 
Однажды,  совершенно  случайно,  Варвара  Семеновна 
услышала  разговор  двух  соседок.  Его  содержание 
показалось  ей  таким  нелепым,  невозможным,  что  она 
просто не поверила, дескать, это не про нее, не может быть 
у нее такого. Но когда баба Маша сказала ей: 
- Смотри, Варвара, не  потеряй мужа,  -  страх закрался в 
ее  душу.  Она  продолжала,  скорее  по  инерции,  жить  по-
прежнему,  но  в  сердце  уже  не  было  покоя.  Варвара 
Семеновна стала наблюдать за мужем, видела перемены в 
нем, страдала. Ревновала ли она? Наверно. Сколько раз она 
порывалась  выплеснуть  свою  боль!  Но  каждый  раз,  видя, 
как  уже  и  годовалая  Наташка  тянется  к  отцу,  слова 
застревали в горле. У нее хватило ума, сил, выдержки ради 
детей,  ради  благополучия  в  семье  глубоко  запрятать  свои 
страдания и жить так, точно ничего не происходит. 
Не  сразу  в  дом  пришли  заметные  перемены.  Варвара 
Семеновна  с  радостью  занималась  домашней  работой,  на 
которую  прежде  после  школы  сил  уже  не  хватало.  Она 
даже  внутренне  изменилась,  стала  мягче,  спокойнее, 
поняв,  как  дорога  ей  семья,  как  она  всех  любит.  Варвара 
Семеновна  испытывала  огромную  радость,  когда  семья 
собиралась  за  обеденным  столом.  Только  временами, 
натолкнувшись  на  взгляд  мужа,  читала  в  нем  немой 
вопрос-удивление, и сердце ее тревожно сжималось. 
Так  шли  годы.  Варвара  Семеновна  была  собрана, 
деловита  на  работе,  которую  очень  любила.  А  придя 
домой,  чистила,  мыла,  готовила,  встречала  детей  и  мужа, 
приветливо  улыбалась  всем  и  ждала…  Тревога  сменяла 
надежду,  на  место  веры  приходило  отчаяние.  Но  об  этом 
знала только она, дети росли в полном неведении. И были 
похожи  на  своих  ровесников.  Так  же  шалили,  огорчали 
порой,  хватало  с  ними  забот  и  хлопот.  Но  они  росли  без 
комплексов,  в  полной  семье.  Заботу,  ласку  и  любовь  им 
дарили и папа, и мама. Но, если честно, то на первом месте 
       20 
 
у ребят был отец, а Варвара Семеновна дополняла, как бы, 
его, создавая в семье надежный тыл, когда всем хорошо и 
покойно. Глядя на детей, она радовалась, что они росли не 
белоручками,  дружными,  общительными.  Это  были  их 
дети. Их дом. Их жизнь. Двадцать лет. 
В  сорок  лет  Варвара  Семеновна  надела  вдовий  платок. 
Трагическую  гибель  Антона  переживала  в  одиночестве. 
Двадцать  суток  врачи  боролись  за  его  жизнь.  Двадцать 
дней  и  ночей  не  отходила  от  постели  мужа  Варвара 
Семеновна. Ела ли она? Спала ли? Спроси ее об этом, она 
и  не  сказала  бы  с  точностью.  Что  испытывала  она  в  эти 
дни,  о  чем  думала,  какие  мысли  одолевали  -  все  это 
останется ее тайной. Но когда Антон Степанович пришел в 
себя, он увидел любящие, страдающие глаза жены. 
-  Ты  вся  моя  жизнь,  -  тихо,  собрав  уходящие  силы, 
сказал он. 
- Сладкий мой, - эти слова Варвары Семеновны муж не 
мог  не  услышать,  потому  что  пальцы  его  в  руке  жены 
шевельнулись. Возможно, он хотел пожать ее руку. В знак 
примирения, прощения? Кто знает. Силы оставили его. 
И  снова  Варвара  Семеновна  училась  жить  в  новой 
обстановке.  Без  мужской  поддержки,  без  сильной  руки  в 
доме.  Работа,  дом,  дети,  сад  –  все  теперь  лежало  на  ней 
одной.  Горевать  было  некогда.  Спокойная,  приветливая, 
как  всегда,  трудолюбивая  –  такой  была  она  в  школе,  в 
семье. 
Так проходил год за годом. Подросли дети. Уже невеста 
Настя,  сын  стал  следить  за  внешним  видом  своим,  у 
младшей  дочери  появились  секреты.  Все  больше  сын 
походил  на  мужа,  что-то  неуловимое,  родное  было  от 
Антона  в  девочках.  Больно  и  сладко  щемило  сердце  у 
Варвары Семеновны при воспоминании о нем. 
-  Как  бы  порадовался…  -  всякий  раз  думала  она,  глядя 
на детей. 
       21 
 
Минуло  еще  двадцать  лет.  Варвара  Семеновна  стала 
бабушкой, 
пенсионеркой. 
С 
большим 
интересом 
наблюдала она теперь за внуками и находила в них черты 
не  только  детей,  но  и  Антона.  Всю  любовь,  нежность 
перенесла  она  на  них,  мечтала  вырастить  внуков 
достойными деда и прадеда. 
… Мы сидели с  Варварой Семеновной на берегу  моря, 
где и познакомились. У ног чуть заметно плескалась вода. 
Воздух  был  напоен  ароматом  цветов.  Ласковая  теплота 
июльского вечера располагала к откровению. 
-  Нет,  счастье  не  бывает  легким,  -  закончила  свой 
рассказ Варвара Семеновна.– Нет, не бывает. 
Она замолчала, и я боялась нарушить тишину, спугнуть 
доверительность,  установившуюся  между  нами,  случайно 
присевшими  на  одну  скамейку  женщинами,  одна  из 
которых поделилась с другой своим счастьем... 
1992 
 
 
       22 
 
 
 
ЯГОДА   МАЛИНА. 
 
Как  промелькнул  июль  -  макушка  лета,  и  не  заметили. 
Вот  и  август  уже  пожаловал.  По  народному  календарю 
первого августа - Макриды, второго августа - Ильин день. 
Оба выходных дня выдались теплыми, ясными, немножко 
грустными: все-таки Илья лето кончает... 
Пустынно было на городском пляже, малолюдно было и 
в  бору,  где  я  встретила  знакомых  -  бабушку  с  внуком. 
Следуя  моему  примеру,  они  сняли  тапочки  и  пошли 
босиком  по  травке  через  поляну.  Какое-то  время  слышны 
были за спиной их воркующие голоса. 
Изменив своей привычке, я пошла не берегом моря, а по 
лесной тропинке. Давно не ходила по ней. Как возмужали 
сосенки,  как  подрос  и  окреп  кустарник,  закрывавший 
теперь  от  глаз  море!  Выше  человеческого  роста  стоял 
иван-чай,  небывалые  размеры  имела  привычная  крапива. 
По  обе  стороны  тропинки  сплошной  стеной,  кое-где 
разрушенной,  стоял  малинник,  протягивая  ко  мне  рыже-
желто-зеленые  ветки.  На  некоторых  было  много  ягод,  но 
       23 
 
они были такие некрасивые на вид, и даже красные ягоды 
были  невкусные.  Видно  им  тоже  не  хватало  живительной 
влаги... 
Непривычно  рыже-зелеными  стояли  сосенки.  Лесная 
тропинка  больше  обычного  была  усыпана  сосновыми 
иголками.  Маленькие  елочки  еще  радовали  глаз  чистотой 
зеленой  краски.  Что  касается  взрослых  деревьев,  то  они 
заметно 
"облысели", 
утратив 
свой 
насыщенный 
изумрудный 
наряд. 
Не 
дрожали 
листья 
осины, 
величественно-красивые  стояли  терпеливые  березки. 
Только молодняк - дубок и клен - в тени старых деревьев 
зеленел  яркими  красками,  озорно  топорща  в  разные 
стороны  листья,  да  бордовые  ягоды  бузины  смотрели 
весело,  не  скрываясь  и  как  бы  просясь  в  корзину.  Ветер 
гулял  по  макушкам  деревьев,  внизу  же  у  подножья  было 
тихо, тепло и... тревожно. 
Удивили  меня  и  любимые  поляны.  Когда-то  они  были 
большими.  На  них  росли  такие  красивые  желтые 
купальницы.  Сейчас  цветов  не  было,  преобладал  ржавый, 
ядовито-зеленый цвет. 
Вот  и  поляна  с  пятью  притихшими  березами.  Присела 
на  самодельную  скамейку,  подставив  лицо  нежаркому 
утреннему  солнцу.  Шесть  стрекоз  парами  исполняли 
известный  лишь  им  танец.  Несколько  минут  я  наблюдала 
за  ними,  пока  они  не  приземлились  где-то  отдохнуть.  В 
блаженной  тишине  леса  я  расслабилась,  убаюканная 
отдаленным голосом моря: ш-ш-ш, ш-ш-ш... Закрыла глаза. 
Несказанная глубокая радость медленно наполнила душу. 
Подкрепившись  черникой,  что  захватила  из  дома, 
продолжила путь. Свернула налево и вышла на берег моря, 
где  не  было  ни  души,  если  не  считать  трех  лодок  с 
рыбаками,  которые  виднелись  в  голубой  дали,  на  фоне 
Усть-Нарвы. 
       24 
 
Непривычно  пустынным  был  берег,  скорее  всего,  не 
потому,  что  Илья  холодный  камень  в  воду  опустил,  по 
народным приметам, вода студена стала, купаться нельзя, а 
потому,  что  накануне  по  местному  радио  сообщили  о 
выбросе неочищенных вод с завода в акваторию залива. Не 
было  желающих  купаться  ни  в  районе  городского  пляжа, 
ни  в  нескольких  километрах  от  него,  в  бору.  Береженого, 
как говорится, и бог бережет. 
Что  же  мы  делаем,  думала  я,  глядя  на  панораму 
красивого  города,  построенного  руками  старожилов.  Как 
не  вязалась  эта  красота  с  тем,  что  делает  человек-царь 
природы  с  этой  самой  природой.  «Природа  -  не  храм,  а 
мастерская»,- сказал однажды классик. Мы столько лет так 
к  ней  и  относились.  Пока  хоть  немного  не  спохватились, 
не  задумались,  что  же  делаем?  Кто  скажет,  сколько 
потребуется  лет,  поколений,  чтобы  мы  научились 
относиться к окружающему нас миру должным образом? 
Храм  в  душе  должен  быть,  прежде  всего,  тогда  можно 
осознать  и  природу  как  святое  место,  где  и  поступать 
нужно соответственно. 
Впереди  показались  две  женские  фигуры,  рядом  с 
которыми  трусил  миттельшнауцер.  Поравнялись,  оказа-
лось, знакомые, обменялись несколькими фразами. Хозяй-
ка заметила на носу у собаки колючки, подозвала ее, стала 
очищать нос. 
- Посиди спокойно, - обратилась она к собаке. Та села и 
сидела  спокойно  до  тех  пор,  пока  не  выщипали  все 
колючки.  Я  не  могла  скрыть  своего  восхищения  собакой: 
она все понимала, что говорили ей! 
Мы разошлись, а за спиной я услышала голос женщины, 
обращенный к четвероногому созданию: 
- Вот видишь, ты понравилась... 
Как  мне  хотелось  увидеть  в  эту  минуту  морду  собаки, 
заглянуть  в  ее  глаза,  прикоснуться  к  ее  умной  голове. 
       25 
 
Собаки  понимают,  а  люди  не  могут  часто  понять  друг 
друга. 
А ягодой малиной со мной поделились наши садоводы-
огородники. Спасибо им. 
Илья лето кончает, но это еще не осень... 
1992 
 
       26 
 
 
 
«ЭТИ     БЕДНЫЕ     СЕЛЕНЬЯ…» 
 
До  конца  отпуска  оставалось  ещѐ  немного  дней,  и  я 
решила,  наконец,  съездить  к  тѐте,  которая  давно 
приглашала в гости, в деревню Сосница. 
Из  Ленинграда  скорый  громыхающий,  не  очень 
уютный,  как  почти  все  в  южном  направлении,  поезд  за 
одну ночь довез до станции, где я выходила. Было раннее 
майское  утро.  Дальше  мне  надо  было  ехать  на  автобусе, 
который, как я узнала, пойдѐт через три с половиной часа, 
а потом идти пешком несколько километров. 
На  стандартных  деревянных  скамейках  небольшого 
вокзала  сидели,  спали  люди,  ожидавшие,  кто  очередного 
поезда, кто автобуса, как и я. Мне повезло: в этот день шел 
автобус  в  нужном  мне  направлении.  К  моменту  посадки 
собралось  много  народу.  По  одежде,  котомкам  чувство-
валось,  что  садятся  все  местные.  Торопливо  занимали 
места,  втаскивали  увесистую  поклажу,  здоровались  и  тут 
же  начинали  обмениваться  новостями.  Было  такое 
впечатление,  что  это  соседи,  люди  из  одного  дома. 
       27 
 
Дребезжащий  автобус  с  небольшой  скоростью  полз  от 
одной  остановки  до  другой.  Кто-то  выходил,  кто-то 
входил,  пассажиры  менялись,  а  приветствия  и  разговоры 
не  прекращались.  И  так  на  протяжении  нескольких 
десятков километров. 
За  окном  автобуса  оставались  смешанные  леса,  поля, 
деревни  с  почерневшими  домами,  крытыми  в  основном 
дранкой,  частные  огороды,  уже  вспаханные,  да  редкая 
одинокая фигура пожилого человека, чаще женщины. 
Автобус,  сделал  ещѐ  одну  остановку,  последнюю. 
Дальше  он  не  шѐл.  Я  вышла.  Машина,  покачнувшись  с 
боку  на  бок,  сделала  разворот  и  отправилась  в  обратный 
путь. Я осталась одна на размытом дождѐм перекрестке. 
Первозданная  тишина  раннего  дня  окружала  меня. 
Моросящий  дождь  кончился  еще  дорогой.  Вместе  с 
воздухом,  напоенным  ароматом  трав  и  свежестью,  в  мою 
душу  начал  входить  и  покой,  царивший  в  эти  минуты  в 
природе. Вот несмело подала голос одна, пискнула другая 
птаха.  Майский  день  пробуждался,  наполнялся  звуками 
земных  обитателей.  Не  знаю,  как  долго  стояла  бы  я, 
вдыхая,  слушая,  вбирая  в  себя  каждой  клеточкой  эту 
деревенскую  благодать,  если  бы  не  тревожное  чувство, 
вдруг  охватившее  меня.  В  какую  сторону  идти,  по  какой 
дороге,  я  не  знала,  спросить  было  не  у  кого.  Сквозь 
утреннюю  мглу  в  отдалении  я  рассмотрела  несколько 
машин,  тракторов  и  пошла  туда.  Из  неказистого  дома 
вышел человек, который охотно и подробно пояснил, как я 
должна идти. 
-  Там  еще  спросите,  -  посоветовал  он  мне.  По  дороге 
мне  повстречался  пастух,  уже  немолодой,  в  резиновых 
сапогах,  в  длинном  плаще,  надетом  на  фуфайку,  в  кепке. 
Он что-то строгал, рядом неспешно ходили овцы. 
Приветливо  ответив  на  моѐ  "доброе  утро",  он  не  без 
сомнения,  как  мне  показалось,  посмотрел  на  мою 
       28 
 
городскую обувь, показал дорогу, посоветовав идти вдоль 
речки. 
- Это недалеко, - успокоил он меня. 
Речушка,  темная  вода  которой  почти  не  двигалась, 
причудливо петляла между то пологих, то крутых берегов. 
Местами она была такой мелкой, что машины переезжали 
ее вброд. К речке подходили некогда вспаханные поля, по 
самому краю которых и бежала едва приметная, заросшая 
травой тропинка. 
Словно  радуясь  новому  человеку,  из-за  туч  пробилось 
солнце,  птичий  хор  стал  дружнее.  В  одном  месте  у 
большого  камня  я  даже  остановилась,  чтобы  послушать 
его.  И  к  стаду  своему,  не  могла  определить  ни  одну 
певунью. Вокруг меня простиралась холмистая местность. 
Поля,  некогда  большие,  постепенно  зарастали  кустар-
ником  и  выглядели  издали  небольшими  полянами.  Я 
вдыхала  свежесть  деревенского  озона,  не  чувствуя  его  и 
пьянея  от  стерильной  его  чистоты.  Но  щемящая  душу 
картина  одиночества  и  запустения  кругом  не  давала 
радости быть полной. 
Туфли  мои  давно  уже  изрядно  промокли,  сумка  стала, 
казалось,  в  два  раза  тяжелее,  а  этому  "недалеко"  все  не 
было конца. Но вот вдали показались два длинных здания, 
когда-то добротных, а теперь стоявших без окон и дверей. 
За ними я увидела избушки, и уже думала, в какую из них 
зайти,  чтобы  спросить,  как  найти  нужный  дом,  кик  вдруг 
впереди  увидела  женщину  с  коромыслом  на  плечах,  в 
глубоких калошах, надетых на шерстяные носки, в тѐмном 
платье, в кофте домашнего вязания, в белом платке. Что-то 
показалось  мне  знакомое  в  ней.  Я  остановилась,  то  же 
сделала и она, заметив меня. Дело в том, что нас разделяла 
деревенская дорога. Это в сухую погоду она неширокая, а 
когда  идут  дожди,  то  машины,  чаще  трактора,  чтобы 
проехать,  прокладывают  путь  себе  рядом  с  ней,  а  если  и 
       29 
 
новая  колея  станет  плохой  для  транспорта,  то  последний 
прокладывает ещѐ одну с этой же стороны или по другую 
сторону от основной дороги. После чего дорога похожа на 
широкую магистраль из тестообразной грязи. И вот, чтобы 
подойти  к  тѐте,  мне  предстояло  преодолеть  такое 
пространство.  Отчаявшись  найти"  брод",  я  не  без  страха 
ступила в липкую дорожную жижу, внимательно следя за 
ногами, боялась остаться босиком... 
В  деревне  меня  поразили  не  только  дороги.  До 
революции в ней стояли сто десять крестьянских дворов, в 
каждом из которых жили до десяти человек порой. Сейчас 
осталось  чуть  больше  десяти  домов.  У  нескольких,  уже 
двумя-тремя  брѐвнами  ушедших  в  землю,  были  заколо-
чены  крест-накрест  окна.  Один  дом  купили  кооператоры, 
разводят  пчѐл.  Три  опустевших  дома  купили  дачники  из 
Ленинграда. На зиму остаются люди только в трѐх домах. 
Это семидесяти-восьмидесятилетние старики. 
На всю деревню одна корова. Меня ни разу не разбудил 
петух.  Можно  пройти  по  улице  и  не  встретить  человека. 
Иногда  из  подслеповатого  окна  покосившегося  дома 
смотрит  на  тебя  старческое  лицо,  изрезанное  глубокими 
морщинами.    Неужели  они,  всю  жизнь  кормившие  нас 
хлебом,  пережившие  все  лихолетья  и  дожившие  до 
сегодняшнего дня не заслужили иной участи? Где берут, в 
чем  черпают  этот  великий  запас  прочности,  долголетия  и 
удивительного  жизнелюбия,  который  трудно  сыскать  в 
городском жителе? 
Впервые  побывала  я  и  в  деревне,  точнее  на  том  месте, 
где  она  была  когда-то,  где  родился  отец.  Мы  шли  по 
бывшей  улице,  и  тетя  говорила,  где  кто  жил,  сколько 
человек было в семье. (Порой под одной крышей жили три 
поколения). Дом за домом. Она рассказывала, а я пыталась 
все  представить  себе,  потому  что  от  деревни  осталась 
только небольшая поляна, которая в ближайшем будущем 
       30 
 
совсем  исчезнет  под  зарослями  кустарника.  На  ней 
возвышались несколько могучих ив (самая большая почти 
семь метров в окружности), куст сирени на том месте, где 
был  отчий  дом,  да  с  редкими  цветочками,  видно, 
подмерзшая  яблонька.  Здесь  когда-то  шумела  жизнь, 
играла  гармошка,  приглашая  на  посиделки  молодѐжь, 
справляли свадьбы, растили детей и хлеба.                      
Чернѐво,  Першнѐво,  Сосинцы...  Сколько  их  на  Руси, 
доживающих  свой век, забытых, кажется, всеми! И снова 
сжалось мое сердце при виде этого прекрасного одичания. 
В  кои-то  годы  Некрасов  написал:  "Ты  и  убогая,  ты  и 
обильная,  ты  и  могучая,  ты  и  бессильная,  матушка-Русь!" 
А словно о нашем времени. 
Никогда в жизни я не ела такого чѐрного хлеба, мягкого, 
тѐплого, прямо из русской печки, который испекла тетя, не 
запивала  его  парным  молоком,  не  видела  сковородки 
такого  размера  (она  кормила  еще  некогда  тоже 
многочисленную  семью  тети)  с  жареной  картошкой, 
вкусно  пахнувшей  деревенской  свиной  тушенкой 
собственного  изготовления  и  зелѐным  луком.  И  манная 
каша,  и  яичница,  приготовленные  в  русской  печи,  имели 
особенный вкус. Но деревенского творога, сметаны, масла 
даже  попробовать  мне  не  пришлось.  Не  решилась  я 
"отведать" и деревенской бани, так как один вид еѐ внушал 
мне  сомнение:  буду  ли  потом  чище.  Да  и  вода,  которую 
черпали из канавы рядом с баней, даже на мой взгляд,  не 
отвечала элементарным санитарным нормам. Об этом я не 
сказала  тете,  но  она  поняла  мудрым  сердцем  крестьянки 
мое  состояние  и  не  настаивала.  И  снова,  и  снова  меня 
мучили  вопросы,  а  как  же  они-то?  А  что  же  у  них-то? 
Почему же им-то? Ведь семьдесят лет... 
Примерно об этом и состоялся  у меня с тетей разговор 
по душам, за чашкой чая. Еѐ ответы поразили меня. 
       31 
 
-А  что,  жили,  и  даже  весело  было,  -  сказала  она, 
улыбнувшись вдруг по-молодому. 
Впервые  я  слушала  рассказ-исповедь  о  ее  жизни,  в 
которой,  как  а  капле  воды,  отразилась  жизнь  ее 
односельчан, так же, как в судьбе ее деревни - судьба всех 
русских  деревень,  а  в  становлении,  развитии,  распаде  их 
колхоза-совхоза - судьба коллективизации в целом. 
Незаметно пролетели дни в деревне. Дорога обратно не 
казалась такой длинной, да и тетя обула меня в резиновые 
сапоги... 
  
1990 
       32 
 
 
 
ДВА БЕРЕГА У ОДНОЙ РЕКИ 
 
Река  Волга  течет  долго.  Намного  короче  река  Нарва, 
соединяющая Чудское озеро с Финским заливом. На Волге 
я  уже  была,  а  вот  в  Причудье  попала  впервые  и  провела 
там незабываемые дни. 
На  карте  было  видно,  что  вдоль  берега  озера  проходят 
две дороги: шоссейная и морская. Можно было на автобусе 
проехать с севера на юг, а потом водным путем вернуться 
в  город  Нарву.  Но  позже  выяснилось,  что  речные 
«трамвайчики» не ходят давно, а автобусы курсируют так 
неудобно, что пришлось отказаться от задуманного. Так в 
самом  начале  августа  автобус  из  Йыхви  доставил  меня  в 
поселок  Васкнарва,  главная  улица  которого  протянулась 
километра на два вдоль реки Нарвы. 
По  берегам  Чудского  озера  немало  рыболовецких 
поселков,  основанных  в  17-19  веках  беглым  людом. 
Васкнарва  упоминается  в  псковских  летописях  как 
Сыренец. Здесь сохранились развалины некогда покрытой 
       33 
 
медной  жестью  ливонской  крепости,  разрушенной  в  16-м  
веке. Отсюда и перевод названия поселка – Медная Нарва. 
А  другое  его  название  старожилы  связывают  с 
местностью:  уж  очень  сыро  было  здесь  когда-то.  На 
памяти  у  них  два  больших  наводнения,    когда  вода 
затопила  дома,  огороды,  сообщались  между  домами  на 
лодках.  (Я  видела  это  на  сохранившихся  старых 
фотографиях.) 
Сейчас  истоки  реки  Нарвы  защищены  тремя  дамбами. 
Они  же  не  дают  прибрежным  пескам  засыпать  дно  реки, 
широкой,  быстрой,  с  многочисленными  водоворотами, 
глубиной до одиннадцати метров в иных местах. Приятно 
посидеть  на  ее  берегах  с  удочкой.  Излюбленное  место 
рыбалки  и  коренного  населения,  и  отдыхающих  – 
рукотворные  дамбы-молы.  На  многие  десятки  метров 
выступают  они  в  море.  На  первом  стоит  пограничный 
столб,  раскрашенный  в  красно-белые  полосы  с  надписью 
«Васкнарва». Здесь начало реки Нарвы. 
Среди  огромных  камней  второго  мола  пробиваются 
сиреневые  цветы  иван-чая,  заросли  дикой  малины, 
смородины;  буйно  цветет  крапива,  краснеют  гроздья 
рябины,  заглядывают  в  зеркальную  гладь  озера  плакучие 
ивы. Вот прошла одна моторная лодка, за ней другая… И 
опять  тишина,  только  застывшие  фигурки  рыбаков  да 
голубое безоблачное небо. 
На третьем моле, где можно видеть с удочкой не только 
мужчин,  но  и  женщин,  детей,  стоит  на  высоких  ногах-
опорах  сторожевая  вышка.  Через  речку  напротив  нее  – 
такая же. Там - моя родина, здесь – мой дом, между ними – 
граница… 
Бездонное  небо,  манящая  прохлада  озера,  зелень 
соснового  прибрежного  бора  –  все  полно  покоя,  величия, 
благодати, все входит в душу, поселясь там надолго. 
       34 
 
Под  стать  природе  и  люди  Васкнарвы,  старожилы  ее. 
Сильные, красивые, работящие. С одним из них, Татьяной 
Георгиевной,  я  провела  несколько  часов.  Ее  дом 
приметила  сразу,  как  только  вышла  из  автобуса.  Он 
возвышался  надо  всеми.  Деревянный,  светло-зеленый,  на 
высоком 
фундаменте, 
двумя 
широкими 
окнами 
смотревший  на    центральную  улицу.  Единственный  не 
спрятавшийся  за  забором,  а  гостеприимно  приглашавший 
проходящих присесть на лавочку под окном. Эта лавочка, 
можно  сказать,  и  познакомила  меня  с  хозяйкой  дома, 
изумительной рассказчицей. 
Оказывается,  в  давние  времена  Васкнарва  была 
городом.  Двести  пятьдесят  дворов,  четыре  улицы  – 
Большая  Ямская,  Смольницкая,  Песочная,  Церковная, 
часовня,  две  школы,  солдатские  казармы,  восемь  лавок, 
чайная, 
постоялый 
двор, 
пекарня, 
славящаяся 
разнообразной выпечкой, мельница, кожевенные заводы… 
Жили  в  нем  рыбаки,  сапожники,  гончары.  Рыбу,  сапоги, 
глиняные  чашки  возили  отсюда  на  ярмарки  в  Тарту, 
Таллинн.  Дважды  в  год  –  весной  и  осенью  –  шумела 
ярмарка  и  в  Васкнарве.  С  разных  сторон  русского 
государства привозили сюда товары. Было что посмотреть, 
на  что  подивиться.  Здесь  начинал  жизнь  прапрадед 
Татьяны  Георгиевны.  А  сама  она,  окончив  четыре  класса, 
пошла в люди, делала все, что заставляли. Семья состояла 
из шести человек, всех обуть, одеть, накормить надо было. 
Она была единственной помощницей и надеждой отца. Это 
силы  ей  давало  вынести  все  трудности  жизни  у  хозяев. 
Позднее  нашла  в  родных  местах  и  счастье  свое.  Муж 
работящий,  дом  справный,  дети  пошли.  В  любви  и 
согласии  прожила  она  с  мужем  почти  пятьдесят  лет. 
Пополам  делили  радость  и  беду,  нужду,  голод,  военное 
лихолетье… 
       35 
 
Одиннадцатый год встречает Татьяна Георгиевна теперь 
одна  детей,  внуков,  которые  приезжают  к  ней  из  Тарту, 
Кохтла-Ярве  на  выходные,  в  отпуск,  летом.  Всем  хватает 
места  в  ее  большом  светлом  доме,  вокруг  которого 
ухоженный сад-огород. 
Среднего  роста,  быстрая  в  движениях,  несмотря  на 
полноту,  с  добрым  светом  в  ясных  лучистых  глазах,  с 
приятной  милой  улыбкой,  она  не  только  мастерица 
рассказывать (а помнит Татьяна Георгиевна очень многое), 
но и поет душевно негромким высоким голосом. Есть у нее 
любимые  песни.  Одна  из  них  –  «Занесло  тебя  снегом, 
Россия». Ее я слушала впервые. Другая – «Вечерний звон». 
Внучка пришла с улицы, взяла аккордеон, присоединилась 
к  нам.  А  в  конце  нашей  песни  вдруг  неожиданно  стал 
солировать колокол храма: «Бом, бом, бом»… 
Одна  из  достопримечательностей  Васкнарвы  –  храм 
Святого  Ильи-пророка.  Ему  двести  лет.  Он  стоит  на 
дубовых сваях в три этажа. В нем три престола: главный – 
церковь Ильинская,  второй – Иоанна Крестителя, третий – 
Николая Угодника-чудотворца. 
После  войны  от  храма  остались  одни  стены.  До  1975 
года  так  и  стояли  развалины.  Потом  появился  отец 
Василий  и  вместе  со  старожилами  (на  фото  тех  лет  их 
десять  человек)  начал  восстанавливать  храм.  Много 
интересного  рассказали  мне  об  этом  человеке.  Правда, 
относились  к  нему  по-разному.  Одни  –  с  благоговением, 
преклоняясь  перед  его  даром  целителя,  другие  –  с 
сомнением, третьи – с полным отрицанием. Но как бы там 
ни  было,  я  поняла,  что  и  храм,  и  отец  Василий  были 
известны далеко от Васкнарвы. И во времена «застойные» 
было  всегда  здесь  много  люда  страждущего  в  праздники 
престольные и в обычные дни… 
Восстановление  храма  шло  медленно.  Отец  Василий 
был  и  священником,  и  заготовителем  стройматериалов,  и 
       36 
 
администратором  для  рабочих.  Не  успел  он  завершить 
начатое  дело.  В  конце  декабря  1994  года  он  умер.  Ему 
было семьдесят восемь лет. Похоронили его у стен храма. 
Татьяна Георгиевна показывает старинные фотографии. 
На  одной  –  храм  изнутри.  Красиво,  торжественно,  идет 
служба,  стоят  важные  чиновники.  На  другой  фотографии 
вид храма снаружи. Внушительно, величественно, окружен 
могучими деревьями и невысокой узорчатой оградой. 
Мы  слушали  удары  колокола…  Когда-то  здесь  была 
школа,  в  конце  пятидесятых  ее  перевели  в  Ямы.  Более 
двадцати  лет  назад  убрали  библиотеку-передвижку. 
Сельский  совет  перевели  в  Алаыйе.  Лет десять назад  был 
рыболовецкий  колхоз.  Еще  совсем  недавно,  кажется, 
собирались вместе, пели песни. 
-  Теперь  не  собираемся,  не  поется,  -  сожалея  о  чем-то 
давнем, хорошем, улыбается Татьяна Георгиевна. 
Годы не согнули ее, молодо блестят глаза, не очерствела 
от  забот  душа,  добрым  словом,  хлебом-солью  старается 
одарить  всех.  Она  сокрушалась,  что  переварилась  уха 
(забыла  о  ней  во  время  нашей  беседы),  и  не  сможет 
угостить меня ею. А уж какую уху готовят потомственные 
рыбачки, можно только догадываться!.. 
Сейчас в Васкнарве домов сто. Зимуют, живут круглый 
год, примерно, в тридцати. Остальные – дачники из Тарту, 
Таллинна,  Кохтла-Ярве,  Йыхви,  Нарвы,  Силламяэ  или 
отдыхающие,  как  и  я,  приехавшие  на  недельку-другую 
«дикарем». 
Незаметно  пролетели  две  недели,  и  вот  уже  я  возвра-
щалась  домой.  Рейсовый  автобус  шел  по  утопающему  в 
зелени  садов  поселку,  вдоль  живописного  побережья 
озера,  окаймленного  прекрасным  пляжем,  дюнами  и 
сосновым  лесом,  где  я  так  любила  гулять.  Васкнарва 
осталась позади. По утрам не будет больше заглядывать ко 
мне  в  комнату  и  будить  яркое  летнее  солнышко.  Не 
       37 
 
потрется  о  мои  ноги  черный  красавец  –  кот  Данила.  И 
блаженные  часы  в  уютной  небольшой  сауне,  и 
гостеприимство  ее  хозяев,  и  парное  коровье  молоко,  и 
купания  в  росном  бодрящем  утре,  и  общение  с 
прекрасными  людьми  –  все  это  осталось  в  Васкнарве  –  в 
первом, самом северном поселке на берегу реки Нарвы. 
 
1995 
       38 
 
 
 
СУДЬБЫ     ЛЮДСКИЕ. 
 
Со дня окончания войны столько лет прошло, а до сих 
пор  всесоюзное  радио  "Маяк"  в  передаче  "Бюллетень 
розыска  родственников"  продолжает  называть  людей, 
которые  потерялись  во  время  воздушных  налетов, 
пожаров,  спешной  эвакуации  и  которых  десятилетиями 
ищут родные, близкие... 
И  вот  в  очередной  передаче  "Маяка"  14  февраля  этого 
года  в  20  час.  30  мин.  старожил  города  Евгения 
Филипповна  услышала,  что  брат  Владимир  Иванович 
разыскивает  свою  сестру  Любовь  Ивановну.  Внимание  ее 
привлекла  названная  фамилия,  очень  редко  встре-
чающаяся. Она знала одну Любовь Ивановну, знала, что та 
воспитывалась  в  детском  доме,  родственников  у  нее  не 
было,  есть  дети,  внучка.  И  всѐ-таки  Евгения  Филипповна 
решила  сходить  к  знакомой  и  рассказать  о  том,  что 
слышала по радио. 
Информация  взволновала  Любовь  Ивановну.  Дело  в 
том,  что  и  она  разыскивала  брата.  Она  не  знала  точно  ни 
года  своего  рождения,  ни  названия  места,  где  жила  их 
       39 
 
семья.  Но  она  помнит,  как  с  братом  собирала  цветы  на 
железнодорожной 
станции 
Люботино 
Харьковской 
области. Об этом Любовь Ивановна написала еще в конце 
б0-х  годов  на  радио  Агнии  Львовне  Барто,  которая  в  те 
годы вела передачу "Найти человека", прося помочь найти 
брата.  Ей  ответили,  что  поставили  на  очередь,  пусть 
слушает передачу. Потянулись годы ожидания. 
И  вот  взволнованная  соседка  говорит  о  том,  что 
услышала по "Маяку". В адрес передачи Любовь Ивановна 
обратилась  ещѐ  раз  (через  20  лет),  просила  написать  ей  о 
заинтересовавшем  ее  материале,  напомнив  еще  раз  о  том, 
что знала, помнила сама. 
Письмо  ее  редакция  радио  переслала  по  адресу.  В 
двадцатых  числах  апреля  из  города  Электростали 
Московской области пришло письмо. "Дорогая моя сестра 
Люба! Сегодня гостелерадио переслало мне твое письмо, а 
также  просило  меня,  чтобы  я  от  радости  не  умер..." 
Двойной лист из тетради, исписанный неровным почерком, 
дрожал в руках Любови Ивановны, горло сжимали спазмы, 
по  щекам  катились  слезы.  "...с  1945  года  я  ищу  тебя,  - 
продолжала она читать, - не теряя надежды, и вот, наконец, 
нашѐл.  Очень  хорошо  помню,  как  перед  поездкой  в 
Москву  мы  в  апреле  собирали  цветы  -  фиалки.  С  ними  в 
руках я и видел тебя в последний раз..." 
- Сколько же ему сейчас, - думала Любовь Ивановна. Он 
был  старше  ее  на  несколько  лет,  значит,  за  шестьдесят. 
Она  попыталась  представить  себе  его  таким  -  и  не  могла. 
Ее никогда не покидало ощущение, что брат жив, хотя уже 
примирилась с тем, что у неѐ нет никого из родных. 
Между  тем  события  развивались  стремительно.  Через 
неделю  после  письма  Любовь  Ивановна  получила  две 
телеграммы  от  брата,  потом  один  за  другим  последовали 
два звонка из Электростали. Еѐ приглашали в гости, звали 
на свадьбу среднего племянника. 
       40 
 
Всю дорогу она не сомкнула глаз. Ехала со смешанным 
чувством  ожидания,  неуверенности  и  боязни  чего-то. 
Наконец,  поезд  замедлил  ход  и  остановился.  Из  окна 
вагона  Любовь  Ивановна  увидела  высокого  подтянутого 
мужчину с красными розами в руке. Она вышла из вагона в 
потоке  пассажиров  и  остановилась  на  некотором 
расстоянии  от  этого  человека,  стала  наблюдать:  вдруг  он 
встречает  не  ее.  Перрон  постепенно  опустел,  тогда  она 
подошла к нему. 
-  Наверно,  вы  меня  встречаете?  –  только  и  могла 
сказать, силы оставили ее. 
А  потом,  когда  ехали  в  машине,  Любовь  Ивановна 
узнала,  что  отец  трагически  погиб  на  железной  дороге  в 
1949 году под Харьковом, мать умерла в 1963 году, умоляя 
Владимира разыскать Любочку; старший брат Александр – 
художник,  погиб  в  1943  году.  На  Карельском  фронте  в 
октябре  1941  года  погибла  и  старшая  сестра,  медсестра 
Галя. Выходило, что из их большой семьи остались двое – 
она и брат. Но теперь у нее есть три племянника: старший 
Валерий,  Саша,  на  свадьбу  которого  она  ехала  и  который 
встречал ее с отцом, и десятиклассник Володя. 
Услышала она и рассказ о том, как долго и упорно искал 
ее  брат.  После  войны  Владимир  Иванович  служил  в 
Москве.  Он  объездил  все  детские  дома  Москвы  и 
Московской  области.  А  ее  из  детской  комнаты  милиции, 
куда  привезли  с  вокзала  и  выяснили,  что  она  говорит  по-
украински, отправили в Харьков. Детский дом с Украины 
эвакуировали  на  Урал.  В  1950  году  дороги  привели  ее  в 
Эстонию… 
Едва  Любовь  Ивановна  переступила  порог  трех-
комнатной квартиры на восьмом этаже, как услышала: 
- Наконец-то мы вас нашли. Как же мы тебя искали!   
       41 
 
С  этими  словами  ее  обняла  женщина,  среднего  роста  с 
огромными  распахнутыми  глазами,  с  приветливым, 
добрым лицом. Это была жена брата – Анастасия. 
Позже, на свадьбе у племянника и его жены Карины, за 
праздничным  столом,  за  которым  сидели  русские, 
украинцы,  армяне,  азербайджанцы,  евреи,  латыши, 
ставшие за долгие годы жизни родными, друзьями, просто 
знакомыми,  соседями,  Любовь  Ивановна  еще  и  еще  раз 
принимала  поздравления,  объятия  от  многочисленных 
гостей в доме брата. И трудно было сказать, какое событие 
было главным: свадьба или то, что нашлась сестра. 
Долго не могла прийти в себя дома Любовь Ивановна от 
пережитого в гостях у вновь обретенных родных, осознать 
то новое, что вошло в ее жизнь. И, словно почувствовав ее 
состояние, из Подмосковья пришло еще письмо. «… всегда 
помни,  -  читаю  в  нем,  -  что  пока  я  жив,  я  готов  в  любое 
время  оказать  тебе  помощь,  будь-то  материальная  или 
моральная.  Мой  дом  -  твой  дом,  ты  всегда  здесь  будешь 
дорогим  человеком.  Целую  тебя,  моя  кровинушка.  Твой 
Владимир Крутеев". 
Вот  и  все  о  судьбах  людей,  которые  смогли  вновь 
увидеть друг друга почти через полвека... 
 
1988  
       42 
 
 
 
КАК  ПРАБАБУШКА  ВЫШЛА  ЗАМУЖ. 
 
На  границе  стояли  часа  два.  Пограничники  с  собакой, 
проверка  документов,  осмотр  багажа,  вагона.  Запре-
щенного  не  везла,  а  все  равно  волновалась.  Когда 
привыкну?.. 
На нужной станции вышла из поезда глубокой ночью в 
прохладно-бодрящую  темно-серую  мглу.  Вместе  с 
другими  немногими  «путешественниками»  подремала  по 
совету  милиционера  на  скамеечке  в  железнодорожном 
вокзале до утра. 
По  подсказке  легко  нашла  нужную  улицу.  Березы, 
колодец, поленница дров, сарай, дом были те же, но стали 
старше почти на десяток лет. Время на всем оставляет свой 
след. 
       43 
 
Жалко  было  будить  тетю  с  дочерью,  но  сидеть  на 
лавочке  было  холодно,  и  я  потихоньку  постучала  в  окно. 
Почти  тотчас  же  раздвинулась  занавеска,  появилось  лицо 
двоюродной сестры, потом загремел засов, и я оказалась в 
тепле  родных  объятий.  Мы  так  и  стояли  в  сенях:  она  в 
ночной  рубашке,  а  я  в  дорожном  костюме,  пытаясь  сдер-
жать  слезы,  но  у  нас  плохо  получалось.  Так,  обнявшись, 
мы вошли в дом. Тети не было и там. 
- Она приедет завтра, на поминки мужа, я тебе писала, - 
услышала я  в ответ на мой вопрос. 
- Да ты сядь,  -  сестра усадила меня на диван.  - Знаешь, 
мамка замуж вышла на днях. Живет у мужа в деревне. Она 
заплакала,  а  я  так  растерялась,  что  не    знала,  что  делать, 
что говорить. 
-  Ладно,  -  она  вытерла  слезы  ладонью,  -  раздевайся, 
мойся,  ешь,  да  поспи  с  дороги.  Потом  поговорим.  Пойду 
обряжать корову да поросенка. 
Я  поела,  выпила  чаю  с  медом,  легла,  но  заснуть  не 
давала только что услышанная новость о тете. Сколько раз 
мы  виделись?  Два  раза  я  приезжала  к  ней  в  деревню. 
Дважды она была у меня. Что знала я о ней? 
Она была пятым ребенком в семье. Перед ней  - четыре 
парня. Известно, какие из них помощники матери по дому. 
Так  что  долго  спать  да  сладко  есть  пришлось  тете,  разве 
что,  только  в  раннем-раннем  детстве.  Позже  было  не  до 
того. Сначала по силенкам работала по дому около матери, 
потом во дворе, в хлеву, в огороде...   Окончила начальную 
школу. И всю жизнь работала в колхозе. Все спорилось в 
ее руках. Работала там, куда  посылали.  В поле, на ферме. 
Прошла  все  “огни  и  воды”  колхозной  жизни.  Старшее 
поколение знает, что это такое. 
Была  тетя  в  молодости  мастерица  и  петь-плясать.  Ни 
одни  посиделки  не  обходились  без  нее.  За  голос  да 
веселый нрав приглянулась она первому парню на деревне. 
       44 
 
Свадьбу  готовились  сыграть,  но  война  внесла  поправку. 
Проводила  тетя  на  войну  любимого,  дав  слово  ждать. 
Похоронка обошла стороной ее избу, видно крепко ждала. 
Немногим  повезло,  как  ей.  Вернулся  ее  Федор  живым 
домой.  Свадьбу  сыграли.  Недолго  длился  “медовый 
месяц”.  Дом,  дети,  работа,  забота  о  раненом  муже.  До 
отдыха  ли  тут?  Коротким  было  ее  счастье.  От  тяжелой, 
видно,  работы  задвигался  осколок  внутри  у  солдата.  И 
однажды его не стало. 
Справила,  как  положено,  поминки  по  мужу  тетя, 
повязала темный платок, и потекла ее жизнь размеренно в 
трудах  и  заботах  о  малых  детях.  И,  чем  труднее  было 
вдове,  тем  громче  и  веселее  были  ее  песни  за  редким 
застольем  в  дни  всенародных  праздников.  Не  умела  она 
плакать, несла свой крест, как могла. 
Пожалел  ее  сосед-вдовец,  видя,  как  трудно  ей  без 
мужской  руки  управляться  и  дома,  и  в  колхозе,  и 
предложил  свою  помощь.  Был  он  старше  тети  на  25  лет, 
прожили вместе они, просмеялись, по словам тети, 27 лет. 
Детей  вырастили,  внуков  в  армию  проводили,  новый  дом 
купили  в  соседней  деревне.  На  подворье  были  корова, 
поросенок, куры... 
Летними вечерами любили посидеть на крылечке своего 
дома.  В  один  из  таких  вечеров  попросил  Николай 
Григорьевич  истопить  баню.  Вымылся,  надел  все  чистое. 
Был  тих,  задумчив,  спокоен.  Попили  они  вместе  чаю. 
Попросил он прощенья у тети, простил и ее. Лег спать и ... 
умер.  
Опять поминки, темный платок и полное одиночество в 
большом опустевшем доме. Несколько лет прожила в нем 
тетя,  постепенно  отказываясь  от  коровы,  поросят,  кур. 
Наконец  остался  только  огород,  где  сажала  картошку, 
зелень  всякую,  чтобы  было  чем  побаловать  городских 
гостей, приезжавших к ней в отпуск... 
       45 
 
Бессонная ночь дала о себе знать, я незаметно заснула. 
А  днем  погуляла  по  рабочему  поселку-железнодорожной 
станции. В основном он состоял из индивидуальных домов 
с  приусадебными  участками,  в  каждом  из  которых  уже 
копали землю, что-то сажали. Было тепло, солнечно. “Как 
молоком  облитые”  стояли  сады  вишневые,  полную  силу 
набрал лист на березах, вовсю зеленел      кустарник. По-
летнему  были  одеты  прохожие.  Всего  каких-нибудь  
триста километров отделяли меня от  дома, а  такие резкие 
различия в природе. 
Поразили и удивили меня магазины с пустыми полками. 
Дома  глаза  разбегаются  от  изобилия  товаров,  не  знаешь, 
что  купить,  были  бы  деньги,  а  здесь  -  и  деньги  есть,  а 
купить  можно  только  самое  необходимое.  Я  пыталась 
узнать, в чем дело, но никто мне не мог объяснить. Однако 
самое большое впечатление на псковской земле остались у 
меня от встреч с родными. Кто-то видел меня впервые, но 
узнав,  кто  я,  не  знали,  где  посадить  и  чем  угостить,  и  в 
глазах  светилась  такая  искренняя  радость,  что  я 
испытывала неловкость, а еще боль, видя в каких условиях 
они  живут.  Казалось,  чем  неприятней  внешний  мир, 
обстановка,  тем  щедрее,  теплее,  добрее  их  душа, 
воспоминания о которой будут согревать меня долго. 
9 мая меня взяли на праздник. Был митинг у памятника, 
концерт  в  ДК,  обед  для  ветеранов  в  столовой,  и  цветы,  и 
нарядная  публика.  Все,  как  прежде,  вроде  бы.  Но  что-то 
ушло,  не  было  главного,  того,  что  чувствовал  каждый  из 
нас, все мы в недалеком уже прошлом... 
Тетя  приехала  в  день  поминок.  Она  не  знала  о  моем 
приезде.  Радость  была  взаимной.  Вот  только  поговорить 
один  на  один  нам  не  удавалось.  Все  время  она  была  в 
работе,  заботах,  разъездах.  То  у  дочери  огород  копала,  то 
мужу  помогать  ездила,  то  в  своей  деревне  картошку 
сажала. Она уже не жила там, но последние годы зимовала 
       46 
 
с  дочерью  и  зятем,  где  оказалась  сейчас  я,  а  в  деревню 
ездила  в  весенне-летне-осенний  период,  сажая  уже  одну 
картошку  да  собирая  грибы,  ягоды  для  детей,  внуков, 
правнуков,  приезжавших  всем  “колхозом”  на  уборку 
урожая.  В  большом  доме  было  тесно,  шумно,  весело.  Как 
радовалась  тогда  тетя!  Каждому  старалась  предложить 
кусочек повкуснее да послаще, сказать доброе слово. 
Тяжело  переживала  она  смерть  зятя,  на  годовщину 
которой собрались родные и близкие, неустроенную жизнь 
дочери,  рано  овдовевшей,  к  тому  же  потерявшей  работу. 
Безработным  оказался  и  младший  внук  тети,  живший  с 
семьей в колхозе, недалеко от станции, и перебивавшийся 
случайными заработками в летнее время. Получалось, что 
у  нее  положение  лучше  всех,  она  получала  “зарплату” 
ежемесячно.  Случались  задержки  порой,  но  пенсию, 
небольшую, правда, получала. На нее все и жили, покупая 
недостающие продукты к столу. 
Длинными  зимними  вечерами  не  выходили  из  головы 
тети мысли, как помочь дочери, как поддержать внука. Она 
много  с  интересом  читала  -  о  чем  мечтала  всю  жизнь,  - 
словно в книгах хотела найти подсказку. 
Зашла  к  ней  как-то  баба  Катя,  которая  вместе  с 
братьями  росла,  долгое  время  жила  в  одной  деревне  с 
тетей.  Потом  пути  их  разошлись,  и  вот  через  столько  лет 
они  встретились  вновь.  Им  было  что  вспомнить,  о  чем 
поговорить,  и  только  собираясь  уходить,  баба  Катя 
сказала, зачем приехала: она сватала тетю за своего брата, 
который три года как тоже овдовел. 
После ее  ухода тетя не знала, плакать ей или смеяться. 
Может  это  судьба,  думала  она,  пытаясь  вспомнить 
высокого  парня,  что  когда-то  в  далекой  юности 
заглядывался  на  нее,  но  время  стерло  из  памяти  черты 
лица, да и она-то уже была прабабушкой. Долго сидела она 
       47 
 
после  ухода  нежданной  гостьи,  перебирая  в  памяти 
события тех далеких лет, вспоминая прожитые годы. 
Позже рассказала о «свахе» дочери, но та не сказала ни 
слова,  словно  давая  возможность  матери  самой  принять 
решение,  и  от  этого  было  больно,  что  родной  человек  - 
дочь  -  не  понял,  не  посоветовал,  не  поддержал  в 
необычной для нее ситуации. Но молчание -  тоже ответ. И 
каждый понимает его по-своему. 
Все  это  я  услышала  от  тети  под  стук  вагонных  колес, 
когда  ехала  с  ней  в  ее  новый  дом,  где  она  теперь  жила. 
Хотела  своими  глазами  увидеть,  как  устроилась  на  новом 
месте, в чьих руках я ее оставляю. 
Уже подъезжая к станции, я не выдержала и спросила: 
- Ну как ты, тетя?...                   
-  Так  хорошо  мне  не  было  никогда,  -  она  поняла,  что  я 
хотела знать, и ответила сразу. То ли ждала этого вопроса 
и хотела меня успокоить? То ли у нее все определилось, и 
она сказала правду? Хотелось разобраться в этом.  
 Нас никто не встречал. Мы шли по проезжей дороге. С 
одной  стороны  ее  тянулись  отдаленные  одинокие 
постройки  да    водоемы,  где  плавали  утки  и  квакали 
лягушки,  с другой - деревенские дома. Наш дом мало чем 
отличался  от  других.  Вошли  в  калитку,  поднялись  на 
крыльцо, толкнули дверь. 
-  Принимай,  Петрович,  гостей,  -  с  этими  словами  тети 
мы вошли из сеней в столовую. Дверь слева вела на кухню, 
прямо  - в комнату.  Обстановка в доме напоминала город-
скую, исключением были домотканые дорожки на полу. 
В огороде тоже был порядок, что-то уже посажено, что-
то  еще  надо  было  посадить.  Во  всем  чувствовалась 
основательность, хозяйская рука. Сам хозяин усадьбы лет 
на  десять  старше  тети,  был  высок,  поджар,  разговорчив, 
несуетлив,  хлебосолен.  Потчевал  меня  жареной  карто-
шкой,  солеными  огурцами,  квашеной  капустой,  яйцами, 
       48 
 
ароматным  чаем  с  вареньем.  Все  было  домашнее, 
выращенное  своими  руками,  и  поэтому,  наверное, 
особенно вкусное. 
Уезжала  я  от  них  в  ночь.  Проводили  они  меня  до 
вокзала  еще  засветло,  посидели  мы  часок-другой  вместе. 
Уже в темноте пошли они домой, а я осталась на вокзале, 
и, пока видела их, идущих рядом друг с другом по длинной 
освещенной  железнодорожной  платформе,  смотрела  им 
вслед и просила: 
- Храни ее,  Господи... 
 
1996 
       49 
 
 
 
МЕДВЕЖЬЯ ГОРА 
 
Где-то  в  начале  лета  турбюро  пригласило  всех 
желающих  поехать  на  корриду  в  Испанию.  Среди 
жаждущих увидеть такое зрелище оказалась и я. Уже были 
сданы  документы  на  визы,  получены  отпускные,  почти 
собрана  походная  сумка,  уже  все  мысли  были  там,  в 
далекой  Испании.  И  вдруг  за  несколько  дней  до  отъезда 
турбюро дало “отбой”. А мне отступать было некуда. 
Так  я  оказалась  еще  в  одном  из  красивейших  уголков 
Эстонии  -  в  Отепя,  небольшом  городке  с  трехтысячным 
населением. 
Многочисленные  леса  с  пьянящим  чистым  воздухом, 
пестрые полоски полей, грибные рощи и ельники, залитые 
птичьим  гомоном,  песчаные  дорожки,  разлетающиеся  в 
разных направлениях, извивающиеся ручьи, указывающие 
путь к сверкающим на солнце озерам, дороги и тропинки, 
то серпантином поднимающиеся вверх, то бегущие с горы 
на гору, тишина и неторопливый образ жизни. 
Впервые  Отепя  упоминается  в  “Новгородской  лето-
писи” в 12 веке под названием “Медвежья гора”. Древнее 
       50 
 
городище,  основанное  на  холме  Линнамяги,  похожем  на 
медвежью голову, дало городу сохранившуюся до сих пор 
символику. 
Линнамяги  представляет  собой  двухступенчатый 
природный  холм,  расположенный  с  севера  на  юг.  Южная 
сторона  его  шестнадцатиметровым  уступом  возвышается 
над  северным.  Относительная  высота  южной  части  - 
тридцать  метров,  абсолютная  –  сто  семьдесят  метров. 
Здесь  и  было  расположено  древнее  городище,  где 
сохранились до сих пор развалины различных построек. 
Когда-то  здесь  велись  раскопки.  Археологические 
находки  можно  увидеть  в  краеведческом  музее  города: 
орудия  труда,  предметы  быта  эстонского  крестьянина.  О 
горе  Линнамяги,  говорят,  существует  много  преданий,  в 
которых  речь  идет,  главным  образом,  о  поисках 
запрятанных здесь сокровищ. 
Центр  Отепя  -  бывшая  рыночная  площадь,  сейчас 
площадь  Липувяльяк.  Здесь  находятся  всевозможные 
магазины,  кафе,  банки,  почта,  полиция,  центр  обслу-
живания,  “пожарка”,  горуправа,  библиотека, выставочный 
и  концертный  зал,  где  я  случайно  оказалась  на 
выступлении  учащихся  детской  музыкальной  школы, 
автобусная  остановка.  Что  касается  улиц  города,  которые 
застроены - давно или недавно - индивидуальными камен-
ными,  деревянными  домами,  то  неповторимость  их 
создают  вот  эти  самые  дома  с  зелеными  чистыми 
двориками вокруг, с каменными горками - цветниками. 
По  воскресеньям  проходит  служба  в  церкви, 
построенной в середине 19 века в ново­готическом стиле и 
украшенной  внутри  деревянной  резьбой:  высота  ее 
колокольни пятьдесят один метр. Службы сопровождаются 
игрой  на  органе,  созданном  более  ста  лет  назад  мастером 
Кесслером из Тарту. После службы музыкант - органист по 
моей просьбе исполнила еще несколько музыкальных пьес. 
       51 
 
Приезжего  человека  изумляет  размеренный,  нетороп-
ливый  ритм  жизни  в  Отепя.  Природа  здешних  мест  не 
терпит суеты, она завораживает тебя, учит жить не спеша, 
радоваться  каждой  минуте,  дарить  любовь  свою,  доброе 
слово родным и близким. 
Холмы,  озера,  благоприятные  климатические  условия 
Отепя  -  как  будто  специально  созданы  для  спортсменов. 
Для  любителей  лыжного  спорта  условия  просто 
идеальные:  долго  сохраняется  толстый  снеговой  покров. 
Его я видела еще, когда приехала. «Техванди» - сейчас это 
эстонский  олимпийский  тренировочный  центр.  Он  был 
построен двадцать лет назад как основная база для зимних 
видов спорта олимпийской сборной - тогда еще - Союза.  
Не  испортить  природу  -  такая  задача  была  поставлена 
перед  проектировщиками  и  строителями.  Трехэтажное 
здание тренировочного центра “вделано” в песчаную гору 
и представляет собой (с центрального входа) склон холма, 
у  которого  срезана  вершина.  Окна  всех  трех  этажей 
выходят на юг, обращены к лесу. Он совсем рядом, слыш-
но, как поют птицы. 
Основная задача центра  - принять олимпийские коман-
ды по зимним видам спорта: биатлонистов, двоеборцев, по 
прыжкам с трамплина, лыжным гонкам. Такие центры есть 
в Австрии, Норвегии.                                           
-  Но  здесь  дешевле,  а  сейчас  все  решают  деньги,  - 
говорит 
директор 
эстонского 
олимпийского 
тренировочного центра господин Хейдо Меема, в кабинете 
которого  мы  беседуем.  Общительный,  внимательный,  в 
прошлом  спортсмен.  Работает  здесь  с  момента,  можно 
сказать,  строительства  этого  комплекса.  Он  понимает, 
знает, что нужно спортсмену после тяжелой, многочасовой 
тренировки или соревнования. 
Специально  построенная  пятикилометровая  трасса  (с 
тиром)  позволяет  тренироваться  лыжникам  и  летом. 
       52 
 
Подобная  есть  еще  в  Германии,  но  здесь,  по  словам 
директора,  лучше.  Три  года  назад  реконструировали 
трамплин  -  сделали  специальное  покрытие.  Высота  его  - 
семьдесят  метров.  Самый  большой  в  Эстонии.  Уже  после 
реконструкции проводились международные соревнования 
на  нем.  Были  лыжники  из  Норвегии,  Германии,  Австрии, 
Финляндии. 
-  Раньше,  -  рассказывает  господин  Меема,  -  большие 
инвестиции  в  спорт  делало  государство,  сейчас  большая 
доля затрат приходится на долю спортсмена. Хорошо, если 
спонсоры найдутся... 
Когда-то  здесь  тренировалась  Ерошина,  вспоминает 
директор,  выступал  на  первом  чемпионате  Союза  по 
лыжным  гонкам  Шелюхин,  сейчас  недалеко  от  Отепя  на 
хуторе  живут  Алевтина  и  Павел  Колчины.  Знаменитые 
имена,  спортивная  гордость  страны,  кумиры  тогдашних 
мальчишек и девчонок. 
А у нынешних ребят, что учатся в спортивной школе и 
живут в интернате, который временно размещен на первом 
и  втором  этажах  тренировочного  центра,  другие  имена, 
другие  кумиры,  на  которых  они  хотят  быть  похожими. 
Одно из них Катрин Шмигун. 
В  спортивную  школу  присылают  ребят  из  разных 
городов  Эстонии:  Таллинна,  Тарту,  Пыльва,  Выру, 
Раквере,  Вильянди,  Пярну,  Нарвы,  один  есть  из  нашего 
города, есть ребята из небольших поселков,  добившиеся у 
себя дома определенных результатов в лыжном спорте. 
В интернате их более восьмидесяти человек, девочки и 
мальчики,  с  восьмого  по  двенадцатый  класс.  День  у  них 
расписан, как говорят, от и до. 
Еще  одна  гора  оставила  большое  впечатление.  Это 
Вяйке  Мунамяги  (207  метров  над  уровнем  моря, 
относительная  высота  -  более  восьмидесяти  метров),  что 
находится  в  двух  километрах  от  города,  еще  одно 
       53 
 
излюбленное  место  лыжников.  Покрыта  лесами,  безлесая 
только самая высокая точка  да спуск лыжный. Дважды я 
пыталась взять ее высоту, но только на третий раз удалось 
это сделать. 
Недалеко  от  города  находится  озеро  Пюхаярв,  самое 
большое  в  окрестностях  Отепя,  с  очень  извилистыми 
берегами.  С  озером  связан  ряд  преданий,  прекрасных   
легенд.  Одна  из  них  рассказывает  о  том,  что  озеро 
появилось  в  те  дни,  когда  шла  борьба  с  железными 
рыцарями. С ними уже боролся Калевипоэг. После гибели 
на его место встали сначала Сулевипоэг, потом Алевипоэг, 
затем Олевипоэг. Они провели свой последний бой совсем 
недалеко  отсюда.  Так  близко,  что  их  матери,  которые 
сидели  на  холмах  около  озера,  видели  и  слышали,  как  с 
треском  ломались  копья  о  щиты  железных  рыцарей. 
Матери  всегда  оплакивают  погибших  сыновей.  Оплакали 
сыновей  и  эти  матери.  Из  их  слез  образовалось  озеро. 
Слезы  матерей  святы,  поэтому  и  имя  озеру  Пюхаярв,  что 
значит  “святое  озеро”.  Могильными  холмами  погибших 
воинов,  утверждает  другая  легенда,  будто  являются 
озерные  острова  с  высокими  берегами,  поросшими 
деревьями,  последнее  пристанище  Калевипоэга  и  его 
соратников, защитников земли родной... 
Прогулочная дорожка повторяет очертания озера, бежит 
у самой кромки мимо деревянных беседок, мимо бывшего 
дома отдыха, через парк, петляет среди лип, берез, дубов, 
елей, рябин, ив, кленов, в густой листве которых прячется 
разноголосый  птичий  хор.  На  берегу  растет  тростник, 
камыш, на воде – водяная лилия, кубышки… 
Вода  в  озере  прозрачная,  изредка  легкий  ветер 
морщинит  водяную  гладь.  Одно  место  облюбовали  две 
серые уточки. 
Все дальше ведет тропинка к заветному месту, туда, где 
растет необыкновенный дуб. По народным сказаниям, ему 
       54 
 
тысяча лет, однако, знатоки-лесоводы не дают этому дубу 
больше  четырехсот  лет.  Ствол  дуба  в  обхвате  почти  семь 
метров,  высота  его  –  девятнадцать  метров,  диаметр 
курчавой  кроны  более  двадцати  метров.  Кора  дуба 
изрезана  глубокими  морщинами,  твердая  как  камень.  С 
одной стороны она содрана примерно на метр сверху вниз. 
Это оставила след отпиленная когда-то ветка-ствол. 
Могучие  корни  дуба,  как  щупальца,  обхватили 
близлежащие камни, крепко вцепившись в землю... 
Все  это  я  увидела  много  позже.  А  о  первой  встрече  с 
озером Пюхаярв до сих пор вспоминаю с улыбкой... Дело в 
том,  что  я  заблудилась,  пошла  не  по  той  дороге  к  озеру. 
Но,  видно,  так  уж  было  нужно,  чтобы  я  пошла  не  по 
короткой дороге, а по длинной.   
Идти  по  асфальтовому  шоссе  было  легко.  Бодрила 
прохлада  солнечного  утра.  По  сторонам  дороги  -  то 
зеленеющий  лес  с  перекличкой  пернатых  и  первыми 
цветами,  то  поселения  с  разбросанными  домами  и 
постройками,  то  пашни,  пастбища  с  “голубыми  глазами 
озер”... 
Дорога 
то 
поднималась 
на 
очередную 
возвышенность,  то  спускалась  с  нее,  то  была  ровной, 
безлюдной, пересекала ленточки рек. Прошел час, второй, 
третий...  Солнышко  поднялось  уже  высоко,  жарко 
припекало,  а  дорога  бежала  вдаль,  и  озера  все  не  было. 
Время близилось к обеду, хотелось пить, есть. И вдруг - о 
чудо!  -  красивый  дом  в  безлюдном  месте.  На  указателе 
было  написано,  что  в  лесном  отеле  (Сааре)  уставшие 
путники  могут  перекусить,  попариться,  одним  словом, 
отдохнуть.  Пока  я  шла  по  дорожке  к  гостеприимному 
дому,  навстречу  вышел  “хозяин”,  которому  я  объяснила 
ситуацию. Внимательно выслушав меня, он объяснил мне, 
какой путь я проделала. Оказалось, что я дошла почти до 
южной  точки  Пюхаярв,  пройдя  вдоль  всего  восточного 
побережья.  Вместе  от  души  посмеявшись  над  горе-
       55 
 
путешественницей,  повернула  обратно,  точно  зная  теперь 
дорогу  к  озеру.  Не  успела  пройти  нескольких  десятков 
метров,  как  рядом  остановилась  легковая  машина, 
открылась  дверца,  и  знакомый  голос  предложил  меня 
подвезти  к  озеру.  Всего  несколько  минут  -  и  я  на  берегу 
озера,  у  подножья  холма,  на  верху  которого  стоял  терем-
кафе, где меня напоили-накормили... 
Много интересного узнала, увидела я во время отпуска 
на  юго-востоке  Эстонии.  А  еще  убедилась  в  том,  что  и 
здесь  тоже  проблемы,  что  и  везде,  в  том  числе  и  в 
Силламяэ:  “замороженные”  недостроенные  каменные 
дома;  нет  родильного  отделения  (рожать  везут  в  Тарту); 
гуляет 
ветер 
по 
пустым 
фермам; 
сокращается 
производство,  вслед  за  ним  -  безработица;  в  деревне 
остались  одни  старики...  “Ни  живы,  ни  мертвы”,  -  так 
сказал  потомственный  эстонец-рыбак,  который  доживает 
свой  век  с  84-летней  матерью  в  деревне  в  восьми 
километрах  от  Отепя.  Раньше  работа  была,  говорит,  а 
сейчас вся надежда на огород, пенсия - на хлеб... 
Отпуск  заканчивался.  Уже  захотелось  домой.  Каждый 
год я с радостью уезжаю из дома на время отпуска, и с еще 
большим  нетерпением  спешу  домой  в  конце  отпуска  к 
друзьям,  коллегам,  привычным  занятиям,  ко  всему  тому, 
что заполняет нашу жизнь. 
Когда меня спрашивают, как отдохнула, я отвечаю: 
- Это просто чудо!.. 
 Не верите? Убедитесь сами. Адрес вы знаете. 
 
1998 
       56 
 
 
 
ОЛЬГА  ИВАНОВНА 
 
Они  въехали  в  новый  дом  одновременно.  Ольга 
Ивановна  с  сыном  в  однокомнатную  квартиру  на  третьем 
этаже,  Глеб  Иванович  с  женой  и  сыном  тоже  в  одноком-
натную, в том же подъезде, только этажом ниже. 
Судьба  Ольги  Ивановны  похожа  на  судьбу  многих 
женщин,  чьи  мужья  погибли  на  войне  и  кому  пришлось 
растить  ребят  с  малых  лет  без  мужского,  как  говорится, 
глаза. Только они знают, что это такое. 
Потеряв мужа, Ольга Ивановна свою любовь перенесла 
на сына. Он заполнял  всю ее жизнь. Первый  шаг, первый 
класс, синяк под глазом, разбитое стекло - все становилось 
событием, прежде всего, в ее жизни, а потом уж в его. 
       57 
 
Сказать, что на нее никто не обращал внимания, нельзя. 
Ее ценили как специалиста, уважали как человека. Всегда 
приветливая,  внимательная,  скромная.  Был  у  них  в 
конструкторском  бюро  некто  Игорь  Константинович, 
семья  которого  погибла  в  дни  войны.  Он  жил  один, 
интересовался  только  работой,  которая  и  сблизила  Ольгу 
Ивановну и Игоря Константиновича. Это не было секретом 
для  сотрудников.  Все  уже  поздравляли  Ольгу  Ивановну. 
Она  только  молча  улыбалась.  Настал  день,  когда  Игорь 
Константинович сделал ей предложение. Оно не было для 
нее  неожиданным,  ее  беспокоило  другое:  как  сын 
воспримет  это.  Она  поделилась  своими  тревогами  с 
Игорем Константиновичем, просила его подождать, чтобы 
она могла подготовить сына, поговорить с ним. Он понял и 
стал ждать. 
Прошла неделя, другая, а Ольга Ивановна все никак не 
могла  начать  трудный  для  себя  разговор  с  сыном.  Только 
она  соберется  поговорить,  но  сын  то  спешит  куда-то,  то 
занят.  Каждый  раз  Ольга  Ивановна  думала,  вот  завтра 
поговорю  обязательно,  но  проходило  и  завтра,  и 
послезавтра, а она все молчала. На работе обо всем знали, 
удивлялись,  чего  она  медлит,  такой,  мол,  мужчина  на 
дороге  не  валяется,  а  сын  уже  большой,  должен  понять. 
Ольга Ивановна разрывалась между сыном и тем чувством, 
которое вошло в ее жизнь. Надо было решиться, наконец, 
на разговор с сыном. И он состоялся в воскресенье. 
- Ты куда, сын? 
- Гулять. 
- Подожди. 
- Мам, некогда, ребята ждут. 
- Сядь, - она опустилась на краешек стула. Сын продол-
жал стоять в пальто с шапкой в руках. 
- Скажи, тебе нравится Игорь Константинович? 
- Да, в шахматы здорово играет. 
       58 
 
-  А  тебе...  а  ты...  -  она  замолчала,  не  зная,    как  сказать 
дальше. 
- Ну, мам, скорее же... 
Да зачем тянуть, вот так и сказать. 
- Понимаешь, сын, Игорь Константинович хочет, чтобы 
мы  были  вместе,  -  сказала  Ольга  Ивановна,  испугавшись 
своей смелости. 
-  Что-о-о?!  Так  вот  почему  ты  стала  красить  губы, 
наряжаться! Вот почему он ходит сюда каждый вечер! А я-
то, шахматы! Ненавижу! И его, и шахматы. –Он подбежал 
к  своему  столу,  смахнул  с  него  шахматы.  Фигурки 
рассыпались по полу. 
-  Вот  что:  или  он  или  я!  -  Хлопнула  входная  дверь. 
Ольга  Ивановна  вздрогнула,  внутри  у  нее  будто  что-то 
оборвалось,  и  все  исчезло:  волнение,  беспокойство 
последних  дней.  Сын  оставил  за  ней  право  выбора,  но  у 
матери выбора нет. 
Все пошло как прежде, только Виталий - так звали сына 
Ольги  Ивановны  -  стал  беспокойным,  раздражительным. 
Опасаясь  за  сына,  она  рассчиталась  и  переехала  с  ним  в 
другой город, к своей подруге, которая помогла устроиться 
на  новом  месте.  Постепенно  наладились  и  отношения  с 
Виталием. Он опять стал тем же послушным мальчиком, ее 
прежним сыном. Хорошо учился, был общительным, имел 
много друзей, и снова, как и раньше, его радости были ее 
радостями, его неприятности доставляли ей даже большее 
огорчение,  чем  ему.  Так  они  и  жили,  мать  и  сын,  одна 
работала, другой шагал из класса в класс. 
Шли  годы.  Виталий  уже  работал,  Ольга  Ивановна 
собиралась  на  пенсию.  И  вот  они  въехали  в  новую 
квартиру.  Пожалуй,  впервые  за  всю  жизнь  это  была  ее 
радость.  Нет,  сын  тоже  был  рад,  но  сейчас  радовалась  не 
она с ним, а он с ней... 
       59 
 
По-разному люди въезжают в новый дом. Одни шумно, 
так,  что  все  видят,  слышат.  Другие,  наоборот,  тихо, 
незаметно.  Еще  вчера,  скажем,  в  окнах  не  было  света,  а 
сегодня они светятся во тьме. Вот так незаметно поселился 
Глеб Иванович с семьей. 
Жизнь Глеба Ивановича - это жизнь военного человека. 
Временное жилье, казенная мебель. Свои только чемоданы 
с  самыми  необходимыми  вещами.  Где  только  ему  ни 
приходилось  служить!  И  все  трудности  нелегкой  жизни 
офицера  делила  с  ним  жена,  вырастившая  ему  двух 
сыновней,  старший  из  которых  жил  своей  семьей,  а 
младший  был  с  ними.  Глеб  Иванович,  выйдя  в  отставку, 
приехал  с  семьей  в  этот  город,  и  после  стольких  лет 
«кочевой»  жизни  они  оказались  в  отдельной  квартире  со 
всеми удобствами. Жить бы да радоваться. А радости-то не 
было.  Никто  никогда  не  слышал  жалоб  от  Петровны,  так 
называли  жену  Глеба  Ивановича,  но  и  улыбки  на  лице  ее 
никто  не  видел.  Замкнутая,  погруженная  в  свои  мысли, 
заботы,  она  ходила  тихо,  осторожно,  точно  боясь  чего-то 
все  время.  Редко  выходила  из  дома,  в  магазин,  белье 
повесить,  ведро  вынести.  Жизнь  ее  сосредоточилась    на 
муже  да  сыне,  который  пил,  не  торопился  обзаводиться 
семьей,  нигде  подолгу  не  работал.  Вот  так  и  жила 
Петровна,  все  скрывая  от  всех,  все  тая  в  сердце,  а  оно  не 
вечно, и запасных частей к нему нет. 
... Уйдя на пенсию, Ольга Ивановна скучала по работе, 
по  коллегам,  как  только  может  скучать  человек, 
проработавший долго на одном месте и оказавшийся вдруг 
без  дела.  Сын  женился,  уехал  в  другой  город,  теперь  она 
жила  одна  и  часто  сидела  на  лавочке  во  дворе  с  другими 
пенсионерами  да  бабушками,  вышедшими  погулять  с 
внуками. Иногда в теплые дни к ней подсаживалась и жена 
Глеба  Ивановича.  Ольга  Ивановна  могла  часами  расска-
зывать  ей  о  сыне,  о  том,  как  он  хорошо  учился,  как  его 
       60 
 
хвалили  учителя,  какой  он  чуткий,  отзывчивый,  какая  у 
него  прекрасная  жена,  как  они  чудесно  живут  в  большом 
городе  и  все  время  приглашают  ее  посмотреть  их  новую 
двухкомнатную квартиру. Она могла рассказывать об этом 
каждый день. Петровна слушала ее молча, кивая головой. 
Задушевными,  близкими  подругами  они  не  были,  но 
иногда  коротали  время  друг  с  другом.  Одна  видела 
внимательного  слушателя  перед  собой,  другая  была 
благодарна,  наверно,  за  то,  что  не  лезли  с  праздными 
вопросами  в  душу.  И  только  однажды,  почувствовав 
неладное, Ольга Ивановна спросила:  
- Что с Вами? Случилось что-нибудь?  
- Сына осудили, - тяжело вздохнув, ответила Петровна. 
А  спустя  несколько  дней,  она  пришла  из  магазина, 
прилегла на диван, да так больше и не встала. 
- Отмаялась, голубушка.  
- Да, отстрадалась... 
-  Может,  еще  и  пожила  бы,  если  бы  не  суд,  -  тихо 
переговаривались женщины, прощаясь с умершей... 
Как-то  так  получилось,  что  в  эти печальные  дни  Ольга 
Ивановна  была  необходимым  человеком  в  семье  Глеба 
Ивановича. Что ни говори, а без женской руки дом сирота 
и  мужчины  беспомощны.  На  правах  соседки  и  приятель-
ницы Ольга Ивановна помогла справить поминки. Забыв о 
своем  сердце,  она  хлопотала  на  кухне,  в  комнате,  всех 
угощая, наполняя тарелки... 
Потом  долго  еще  говорили  во  дворе  на  скамеечке  об 
этих  поминках,  хвалили  Ольгу  Ивановну.  Это  было  ей 
приятно.  Стали  замечать,  что  Ольга  Ивановна  ходит  с 
Глебом  Ивановичем.  Что  ж  особенного:  поддержать 
человека  в  трудные  дни?  Глеб  Иванович  затеял  ремонт 
квартиры,  и  в  этом  деле  Ольга  Ивановна  приняла  самое 
непосредственное  участие.  Они  вместе  ходили  по  магази-
нам,  выбирали  обои,  краску  для  полов  и  окон.  Ольга 
       61 
 
Ивановна,  казалось,  помолодела,  улыбка  не  сходила  с 
лица.  И  опять,  как  это  было  уже  однажды,  ее  начали 
поздравлять... 
Глеб  Иванович  закончил  ремонт.  На  окнах  появились 
новые  занавески.  Но  Ольга  Ивановна  этого  не  видела: 
подвело  сердце.  Сначала  она  лежала  дома,  потом  ее 
отвезли  в  больницу,  а  подлечившись,  Ольга  Ивановна 
уехала  в  санаторий.  Вскоре  после  ремонта  уехал  и  Глеб 
Иванович,  соседка,  которой  он  отдал  ключи  от  квартиры, 
говорила, что к родственникам. 
Прошло  два  месяца.  Вернулся  домой  Глеб  Иванович. 
Пальто, костюм, шляпа. Таким его никогда не видели. 
-  Жених  да  и  только,  -  здороваясь  с  ним,  сказала  одна 
соседка. 
- Вот только невесты не хватает, - подхватила другая. 
- А она скоро приедет, дела сдаст и приедет, - произнес 
Глеб Иванович. 
Как  гром  среди  ясного  дня,  поразила  всех  эта  новость. 
Такого поворота никто не ожидал, всем казалось, что Глеб 
Иванович  обманул  Ольгу  Ивановну,  что  если  он  мог  так 
поступить, то на свете вообще нет порядочных мужчин. 
Теперь во дворе только и было разговоров о «молодой», 
всем  не  терпелось  ее  увидеть.  Наконец,  она  приехала.  Но 
время  шло,  а  ее  еще  никто  не  видел.  Встреча  произошла 
неожиданно, в субботу, когда «молодые» возвращались из 
бани.  Рядом  с  Глебом  Ивановичем  шла  женщина,  чуть 
ниже его ростом, нельзя сказать, что красавица, но именно 
в  той  поре,  когда  говорят,  что  в  сорок  пять  баба  ягодка 
опять. Да ей и на вид было немногим больше сорока пяти. 
Оба  раскрасневшиеся,  у  обоих  из  сумок  торчали  веники. 
Сидевшие  на  скамейке  во  дворе  дома  жильцы  насто-
рожились. 
       62 
 
-  Знакомьтесь,  моя  жена  Людмила  Сергеевна,  - 
остановился  Глеб  Иванович.  Задержалась  рядом  с  ним  и 
его жена. 
- Никак вы из бани? А мы не ходим, ванной пользуемся, 
- сказал кто-то. 
-  В  баню  не  ходить  -  грязи  не  отмыть,  -  ответила 
Людмила Сергеевна. 
-  Из  деревни,  наверно?  -  будто  не  слыша  ее  слов, 
спросил кто-то. 
-  А  я-то  думаю,  почему  здесь  такие  все  старые!  - 
Людмила  Сергеевна  посмотрела  на  Глеба  Ивановича, 
повернулась и пошла. Он поспешил за ней. Их проводило 
недоброе  молчание.  И  лишь  только  дверь  подъезда 
закрылась за «молодыми», тут началось такое, что трудно 
передать  словами,  но  можно  представить,  что  могут 
сказать женщины под «горячую руку». 
После  этого  «молодых»  словно  не  замечали.  Впрочем, 
их  редко  видели,  и  возмущение  само  собой  прошло, 
острота первой встречи стерлась, все пошло, как и прежде. 
Так  прошел  еще  месяц.  Приехала  домой  Ольга 
Ивановна.  Она  хорошо  отдохнула,  поправилась,  даже 
помолодела.  Без  устали  рассказывала  о  санатории,  о 
чудесных  врачах,  о  лечении,  о  том,  как  хорошо  прошло 
время.  Все  видели,  что  ей  хочется  спросить  о  чем-то,  и,  
хотя  все  знали  о  чем,  но  молчали,  а  Ольга  Ивановна  не 
спрашивала.  Но  однажды,  все  не  видя  Глеба  Ивановича, 
она  спросила,  уж  не  болен  ли  он.  Взрослые  вдруг 
засуетились,  поспешили  к  ребятам.  На  лавочке  осталась 
Ольга Ивановна да ее соседка по площадке. 
-  Что  это  все  так  сразу  ушли?  -  удивилась  Ольга 
Ивановна 
- Он женился, Ольга Ивановна. 
-  Кто  женился?  -  не  понимая  и  все  так  же  приветливо 
улыбаясь, спросила Ольга Ивановна. 
       63 
 
- Глеб Иванович. 
- Что? - улыбка у Ольги Ивановны стала растерянной.  - 
Не может быть. 
- Может, - тихо ответила соседка и тоже поднялась. 
Ольга  Ивановна  посидела  еще  немного  одна,  потом 
встала и неторопливо вошла в подъезд.  Женщины издали 
наблюдали за ней. 
- Не думала она о таком... 
- Трудно ей сейчас. 
- Эх, бабы, бабы, в наши ли годы мечтать о счастье?  
- Да и где оно, наше бабье счастье? Война унесла, ветер 
развеял… 
 Женщины  замолчали,  каждой  было  что  вспомнить. 
Осень  в  этом  году  выдалась  теплая,  солнечная.  Сентябрь 
стоял сухой, ласковый. Все еще  зеленело, и только клены 
раззолотились  напоминая  о  том,  что  лето  уже  проходит. 
Ольга  Ивановна  почти  не  изменилась!  Все  так  же 
приветливо  всем  улыбалась,  сидела  с  женщинами  на 
лавочке.  Может  быть  не  так  долго,  как  раньше,  да 
рассказывала  не  о  себе,  не  об  отдыхе,  а  о  том,  чем 
занималась  днем.  Она  сама  покрасила  окна,  двери,  полы, 
обновила  занавески,  переставила  мебель  -  готовилась  к 
приезду сына и невестки. 
- Совсем не думаете о здоровье, - говорили ей. 
- Да уж немного осталось, - отвечала она, - вот хочу еще 
новый замок поставить. Звонила, обещали завтра сделать. 
- Вот тогда и отдохнете. 
- Да, тогда и отдыхать буду. 
На  следующий  день  Ольга  Ивановна  присела  на 
скамеечку раньше обычного.  
-  Замок  вставили,  -  сообщила,  она  радостно.  -  В  аптеку 
еще надо сходить. 
       64 
 
А через час все в доме  уже знали, что Ольга  Ивановна 
скончалась.  Вот  так,  пришла  в  аптеку,  подошла  к  кассе, 
упала и все. 
- Сердце, - констатировал врач скорой помощи. 
- А ведь еще пожить могла бы, если бы не это... 
Придя  к  такому  мнению,  соседи  по  подъезду  начали 
говорить  о  телеграмме  сыну,  о  похоронах,  поминках,  о 
венке  от  жильцов  дома.  Тут  же  пошли  собирать  деньги. 
Никто не отказывал, давали, кто сколько мог. Постучали и 
к  Глебу  Ивановичу.  Дверь  долго  никто  не  открывал,  уже 
собрались  уходить,  но  она  открылась.  На  пороге  стоял 
Глеб  Иванович.  Не  пригласив  женщин  войти,  он  молча 
смотрел на них. 
- Ольга Ивановна умерла. 
- Так что же вы от меня хотите? 
- Мы на венок собираем. 
- Сколько? 
- Кто сколько может. 
Глеб Иванович достал кошелек, долго искал и протянул, 
наконец, несколько мелких монет. 
- Спасибо. 
Дверь закрылась. Женщины замерли: столько еще никто 
не  давал...  Поминки  прошли  тихо,  скромно.  Были  соседи 
да несколько человек с работы. В тот  же день сын распро-
дал-раздарил  всю  мебель.  Квартиру  закрыли  на  новый 
замок, который так ни разу и не открыла Ольга Ивановна. 
 
1997 
       65 
 
 
 
ОДИНОКАЯ ГАРМОНЬ 
 
Как-то мне  рассказали удивительную историю, которая 
имела  место  в  ночь  с  тринадцатого  на  четырнадцатое 
января. Сейчас я повторю ее. От первого лица. Итак. 
В ночь под Новый год мне не спалось. И в обычную-то 
ночь  сон  пожилого  человека  беспокоен  и  недолог,  мои 
ровесники поймут меня, а здесь новогодняя ночь… 
Часы  пробили  двенадцать,  час,  а  сон  все  не  приходил. 
Его  отгоняли  невеселые  мысли.  Казалось  бы,  жить  да 
радоваться: дети выросли, новую квартиру получила, силы 
еще  есть,  работаю.  Но  радости  не  было.  Одиночество, 
страх  и  тоску  усиливали  физические  недомогания:  ныла 
поясница,  покалывало  в  боку.  И  вдруг  я  услышала 
отдаленную,  едва  слышную  мелодию  вальса.  Гармонист 
приближался  к  моему  дому.  Я  встала,  зажгла  свет,  и  вся 
превратилась в слух. На часах было без десяти минут два. 
       66 
 
Мелодия  росла,  я  ее  слышала  уже  без  напряжения. 
Душевно,  с  чувством  играл  музыкант  такой  знакомый, 
любимый  с  юности  вальс.  Я  расслабилась,  забыла  о 
недомоганиях.  Легко,  светло  и  радостно  стало  на  душе. 
Вспомнились школьные годы, юность, и воспоминания эти 
были  приятны,  трогательны,  как  и  сама  мелодия,  воскре-
сившая далекие счастливые ушедшие годы. 
-  Что  же  ты  не  споешь?  –  мысленно  спросила  я 
неведомого, ставшего таким близким мне гармониста. 
И  точно  услышав  меня,  через  час  –  было  без  десяти 
минут  три  –  уже  с  другой  стороны,  как  бы  возвращаясь, 
одинокая  гармонь не  только играла,  но и пела.  Ничего  не 
было  ближе  для  меня  в  тишине  новогодней  ночи  голоса 
певца  и  музыканта.  Он  пел  с  таким  же  чувством,  как  и 
играл. 
Я забыла о сне. Такой покой, гармония, умиротворение 
наполнили мою душу, что они напрочь вытеснили думы о 
повседневных заботах. А слезы омыли ее. 
С  озарением,  легкостью,  невысказанной  благодар-
ностью,  которые  пришли  ко  мне  ночью,  жила  я,  работала 
весь  день  четырнадцатого  января,  первый  день  Нового 
года по старому стилю. Бессонная ночь, возможно, как-то 
внешне  отразилась  на  мне,  но  душа  моя,  наполненная 
мелодией  молодости  моей,  пребывала  в  состоянии 
несказанной  радости,  которую  я  пережила  в  новогоднюю 
ночь, благодаря незнакомому человеку. 
Кто он? Куда шел? Может быть, ему тоже не спалось в 
эту ночь? Жаль, что не узнаю об этом. 
Многие лета ему. 
Пусть живет на радость людям долго-долго. 
Низкий  поклон  ему  за  неожиданную  радость,  которую 
подарил он мне в новогоднюю ночь. А может, и не только 
мне… 
1992 
       67 
 
 
СОДЕРЖАНИЕ 
 
Вступление 
3 
 
 
Пирожок 
4 
И вдохновение, и жизнь, и слезы, и любовь 
7 
Старый альбом 
12 
Чти отца своего 
17 
Ягода малина 
23 
«Эти бедные селенья…» 
27 
Два берега у одной реки 
33 
Судьбы людские 
39 
Как бабушка замуж вышла 
43 
Медвежья гора 
50 
Ольга Ивановна 
57 
Одинокая гармонь 
66 
 
 
Содержание 
68 
 
       68